Александр Трапезников – Ночные окна. Похищение из сарая (страница 36)
Елена Стахова перечисляла столь известные фамилии своих любовников, что у иного слушателя захватило бы дух. Но только не у меня, я-то видел в ее глазах пустоту, тоску, отчаяние. Словно выжженное поле, на котором когда-то росли цветы. Теперь их смяли, вырвали с корнем, прошлись катком, покрыли асфальтом. Чтобы ни один росток не смог больше пробиться сквозь его толщу. И это было для меня самым горьким. Как будто я сам присутствовал на похоронах.
— …В конце концов, — говорила Стахова, — я подумала: почему бы мне самой не вести кое-какие съемки, диктофонные записи? Пригодится на черный день. Шпионской аппаратуры сейчас — в любом магазине, с баксами проблем не было. Я с азартом включилась в игру. Мои клиенты-любовники, занимая самые высокие посты, вели порой со мной такие откровенные и любопытные беседы! Закачаетесь, Александр Анатольевич.
— Уже едва не падаю со стула, — пошутил я. А всерьез добавил: — Но вам нужно выбросить эти документы. Сжечь, растворить в серной кислоте. Избавиться, как от ненужного хлама. Вы же не собираетесь никого шантажировать?
— Нет, не думаю, что мне это удастся, — растерянно сказала она. — Да я и не хочу. Знаю, насколько это рискованно. Мне, если честно, вообще хочется забыть прошлое. Уехать куда-нибудь. Хоть на Чукотку. Начать жизнь снова. Или так не бывает?
— Бывает. Постоянно, всегда, испокон веков миллионы людей начинали жизнь снова, и у них это получалось. Преображение, а по существу, — Воскрешение, как явил всем нам Христос, — из омертвелой души, вроде вашей. Мария Египетская была великой блудницей и богохульницей, но пришла к раскаянию, а ныне прославлена как святая. Вот вам пример, что человеку все по силам, все в его руках, никто до смертного часа не отринут, не ввергнут живым в ад, не ходит с печатью отверженного на лбу, не проклят Богом. А вы — сильная женщина, это видно. Главное, самому страстно желать исцеления. У вас это непременно произойдет, если захотите. Даже не потребуется моя помощь.
— Вы говорите прямо как священник, — с коротким смешком сказала она. — Или как мой отец, он тоже вечно наставлял меня на путь истинный. А сам изменял матери, имел вторую семью, я-то знаю, видела их на улице, с коляской. Интересно, кто это был: мой брат или сестра? Но с тех пор я поняла, что всюду — ложь.
— Всюду — жизнь, — поправил я. — Помните картину Ярошенко в Третьяковке? Люди из-за решетки смотрят на голубей и радуются. Потому что радость и любовь действительно всюду, мы просто не замечаем, не хотим видеть этого. Равнодушны к чужой боли и презираем чужую радость. А вы полюбите любовь, разлитую в мире. И отправляйтесь на Чукотку! — решительно добавил я, замечая, что мои слова не пропали даром: лицо ее как-то оживилось, посветлело. — Но сначала уничтожьте пленки. Там они вам не понадобятся, будут продолжать давить на душу, как могильная плита.
— Я уже давно решила — куда их деть, — весело сказала она. — Насчет Чукотки, не знаю, это я просто так ляпнула, скореє всего, поеду куда-нибудь в Бразилию, куплю там себе бунгало и выйду замуж за тамошнего дона Педро — их в Рио как собак нерезаных, а вот пленки, фотки и свой дневник отдам вам.
Стахова вытащила из сумочки плотный сверток, перевязанный ленточкой. Протянула мне.
— Делайте что хотите, — произнесла она и с каким-то облегчением выдохнула: — Уф-ф! Действительно, словно груз с плеч свалился.
— Но… — начал я и повертел сверток в руках.
— Никаких — «но»! — строго сказала она и погрозила мне пальчиком. — А то я перестану вам верить. Не разочаровывайте меня хотя бы вы.
Затем быстро поднялась и вышла из комнаты. Я не успел ни возразить, ни остановить ее.
У меня не было ни малейшего желания вскрыть сверток и взглянуть на компромат, собранный Еленой Глебовной на «ниве любви». Хотя бы одним глазком. Я просто засунул его (первое, что пришло на ум) в фальшивый камин, за искусственные поленья, решив уничтожить, как только представится возможность. Потом подошел к окну, завороженный полуденным солнцем, которое заливало весь парк золотыми лучами. Стахова уже вышла из дома и направлялась к пруду, а возле нее увивался неугомонный вертолетчик, что-то болтал и похохатывал. Смеялась и Леночка.
— Всюду жизнь, — повторил я шепотом. Будто и был тем самым арестантом с картины Ярошенко. Вот только как я умудрился запереть себя добровольно в «тюрьму»? И почему тоже не радуюсь просто свету, осеннему полдню, людям — какими бы они странными, несовершенными, плохими, а порой и враждебными мне ни были; почему пытаюсь разобрать их на кубики, колесики, механические железки, схемы, атомы, заглянуть в самое нутро, надеясь обнаружить марку фирмы-изготовителя? Почему сам прячусь от любви? И не хочу, боюсь в этом признаться? Я попросту жалкий трус, коли решил остаток жизни провести в Загородном Доме, подглядывая в фальшивые зеркала-окна…
— Можно? — раздался позади меня женский голос. Это была мадам Ползункова.
— Ну конечно, Алла Борисовна, заходите! — радушно отозвался я. Она оставила дверь полуоткрытой. На ее руке блестели золотые часики. Надеюсь, теперь Тарасевич перестанет озорничать.
— Принцесса мертва, — объявила вдова почти торжественно, как безутешная шекспировская королева. И вытерла платком накатившую слезу.
— Вы… нашли ее тело? — задал я идиотский вопрос. Словно тоже играл в «Гамлета», а речь шла об утонувшей Офелии. «Розенкранц и Шильденстерн мертвы!»
— Нет, но я знаю.
— Как же вы можете «знать», Алла Борисовна? — немного успокоился я. — Да бегает где-нибудь. Я, правда, не специалист по кошкам, но… Все образуется, найдется. Вы только не падайте духом.
Мне самому было противно лгать, но что прикажете делать в подобной ситуации? В таких случаях правда гораздо хуже и опаснее обмана. Тем более для человека с душевной неуравновешенностью. Впрочем, правда вредна практически всегда, потому что она почти никогда не соответствует истине. Как и ложь, разумеется. Истина — над ними.
— Вы напрасно утешаете меня, я выдержу, — сказала мадам, перестав промокать глаза. — Перенесла же я смерть своего несчастного супруга? А уж как меня только не утешали его друзья, особенно господин Шиманский!
— Позвольте… разве Владислав Игоревич был… — снова удивился я: это явилось для меня новостью.
— Да, он занимался бизнесом вместе с моим мужем, был его компаньоном, — отмахнулась она от прошлого, от супруга и Шиманского, словно они были назойливыми осенними мухами: все ее мысли сейчас занимала только Принцесса. — Почему я так уверена в ее гибели? А потому, дорогой Александр Анатольевич, что она пришла ко мне во сне ночью и прыгнула на грудь!
«Ночью вам на грудь прыгнул Парис-Гамаюнов», — подумалось мне, но я не стал об этом говорить вслух. Лишь изобразил глубокое понимание.
— А нечто подобное произошло и после смерти мужа, — продолжила Ползункова. — Едва его застрелили, он трижды являлся ко мне в предутренние часы и тоже прыгал в постель. Три ночи подряд! Понимаете?
Мое лицо было каменным. Я давил в себе рвущиеся наружу эмоции.
— Я сделала вывод. Значит, Принцесса тоже убита. Злодейски, как и мой бедный супруг. И теперь еще две ночи будет приходить ко мне и прыгать на голову.
— На грудь, — поправил я.
— Это смотря на каком боку я сплю, — возразила мадам. — Зависит от расположения тела. Во вторую ночь после убийства муж прыгнул мне на спину, потому что я лежала на животе. А в третью…
Мы, наверное, еще долго обсуждали бы эту проблему: кто и как «прыгал» на нее ночью, если бы сама Алла Борисовна вдруг что-то не вспомнила.
— Но ведь я пришла сказать о другом! — всплеснула она руками. — Дело в том, что я решила переписать свое завещание.
— Вот как? — Я в общем-то был готов к этому. Поскольку непостоянство — отличительная и наиболее характерная черта моих пациентов.
— Да, все изменить, — подтвердила она. — Я думала, что Принцесса меня переживет, но теперь… теперь…
Ползункова вновь достала платок и начала вытирать слезу. Я терпеливо ждал. Ждал и… Левонидзе, чья голова просунулась в полуоткрытую дверь. Я молча и досадливо показал ему кулак. Алла Борисовна наконец-то немного успокоилась и решительно закончила:
— Теперь я все свое состояние завещаю приюту для бездомных кошек. Это будет копия Петергофского дворца, а у входа я хочу установить памятник Принцессе — из какого-нибудь благородного металла, платины, например. Думаю, заказать это Церетели.
— Принцесса будет метров пятнадцать в высоту? — спросил я.
— Пожалуй, — согласилась она. — Денег на это я не пожалею.
— Что ж, воля ваша, — сказал я, понимая, что десять миллионов долларов, которые вдова хотела завещать клинике, безнадежно уплыли в приют для бездомных кошек. Жаль, они были мне жизненно необходимы, чтобы погасить все кредиты и решить прочие финансовые затруднения. И очень жаль, что я не выбрал профессию скульптора-монументалиста.
— А сейчас я пойду посижу в своем любимом гроте, — мило улыбнулась мне мадам Ползункова, как будто ничего и не случилось, словно она только что, в одночасье, не сделала меня и мою клинику практически банкротом.
Алла Борисовна помахала мне ручкой и неторопливо вышла из комнаты. В помещение почти сразу же ворвался Георгий Левонидзе.
— Вот ведь сердцем чувствовал, что она выкинет какую-нибудь подлянку! — заговорил он, сотрясая воздух сжатыми кулаками. — Глаз с нее не спускал, ходил следом. А кто же знал, что у нее в башке? Приют для шелудивых котяр! Дворец из чистого золота! Церетели! Фонтаны из топленого молока! Ид-диотка… Хорошо еще, что не успела съездить к нотариусу, оформить. Надо ее остановить, Саша.