Александр Трапезников – Мне ли бояться!.. (страница 17)

Утром мы только попили с Леной чаю и сразу уехали, не дожидаясь, когда проснутся, а вернее — очнутся, родители. Я хотел заехать в училище, чтобы перехватить у кого-нибудь из ребят наличные, а уж с деньгами мы бы развернулись. Но в само здание я на всякий случаи заходить не стал, а Леночку вообще оставил около метро на скамейке, купив ей мороженое и строго-настрого наказав ни с кем из взрослых не разговаривать. Она лишь вздохнула. Издали я посмотрел: вид у нее был довольно грустный и беззащитный. Сидит маленькая девочка в оранжевой курточке, белокурая, с брикетиком мороженого в руке, а мимо снуют огромные дяди и тети, и нет им до нее никакого дела. Да им и до себя уже дела нет, так мне кажется. Мне повезло, я углядел Димыча и свистнул ему.

— Тебя ищут, — коротко сказал он и дал все, что было, — тысяч десять. — А где ты сейчас обитаешь?

Мне этот вопрос не понравился, и я не стал отвечать. Не хотелось никому доверять. Впрочем, все равно не было у меня никакой обители.

— Ты подожди здесь, — сказал Димыч. — Я на этаж сбегаю, еще займу кое у кого.

— Валяй, — согласился я.

Но пока он бегал, я настрелял тысяч пятнадцать и решил, что хватит. А потом перешел на другое место, за изгородь, откуда меня не было видно. И вовремя. Вместо Димыча выскочили трое парней, из аслановской охраны, и начали рыскать вокруг. Я быстро повернулся и пошел к метро. Не знаю, может быть, это была случайность. А если нет?

Лена сидела там, где я ее оставил, уже управившись с мороженым.

— Вставайте, княжна, нас ждут великие дела! — сказал я.

Прежде всего мы зашли в кафе и нормально позавтракали. Яичницей, сосисками и кофе с булочками. Потом подумали, посовещались, немного поспорили (я предлагал Парк культуры, а Лена — кино), бросили жребий и отправились смотреть какую-то американскую комедию в «Ударник». Довольно дурную, где трое студентов ухаживали за тремя девушками, всю дорогу падая, поскальзываясь, сваливаясь с крыш и так далее. Ничего смешного. Одна из девушек напоминала Полину, и мне стало немного грустно.

— Тебе нравится вон та, в красном купальнике? — шепнул я.

— Клинический случай, — ответила Лена. — У нее пудра вместо мозгов.

— А внешность?

— Ничего особенного. Ноги худые, а коленки в разные стороны.

— Это у тебя они в разные стороны, — обиделся я. — Тоже мне, специалист нашелся. А твоя Анжелика — что, лучше? Кукла фарфоровая.

— В сто раз лучше.

На нас зашикали, и мы замолчали, оставшись каждый при своем мнении. Да, у молодежи свои вкусы, подумал я. Я казался себе умудренным опытом, прожившим долгую и бурную жизнь. Не хватало только седой шевелюры, трости с набалдашником и чтобы у выхода из кинотеатра ждал «линкольн» с шофером в ливрее. Мы бы сели в эту машину и поехали в загородный дом, где бы уже горел камин. А почему не в Тверь? Было бы неплохо. Именно в Тверь. Москва давно перестала быть русской святыней. Сначала ее заполонили комиссары в пыльных шлемах, потом лимитчики со всех концов, а дальше пошли кавказцы. А в Твери мы, Барташовы, как жили с семнадцатого века, так и живем. Даже главная улица в Москве и то названа Тверской. Нет, надо с этим городом что-то делать, какую-то дезинфекцию.

Фильм закончился, «линкольн» у выхода нас не ждал, и мы сели в троллейбус. А вышли около Парка культуры. Сначала мы сходили на выставку одного французского художника, который рисовал не картины, а создавал какие-то конструкции из сломанных колес, гусениц, кастрюль, часов, и все это вертелось, дергалось, светилось, — и Леночка была в полном восторге, а я отнесся скептически. Мне такие замысловатые вещи, когда стараются левой ногой почесать за ухом, не слишком по душе. Зачем выпендриваться, нагромождать утильсырье и посмеиваться над охающими и ахающими простаками? Мне кажется, настоящее искусство должно не подавлять и пугать, как плохая погода с дождем, а чтобы хотелось выйти на улицу без зонтика. Хотя, не спорю, кому-то нравится и сплошной ливень.

Пообедали мы в Парке, потом постреляли в тире, и Лена меня опередила на несколько очков, покормили уток в пруду. Мы старались не говорить о Марье Никитичне, но все равно она была где-то рядом. Мы оба словно чувствовали ее присутствие. И если она действительно видела нас, то, наверное, осталась довольна. Я всегда был младшим в семье, а теперь вдруг сам почувствовал себя старшим братом.

— Лена, а ты хотела бы уехать со мной в другой город? — неожиданно спросил я.

— Насовсем?

— Может быть, насовсем.

— А родители?

— Будешь навещать их, когда захочешь.

— Хочу, — сказала она. — Когда собираться?

— Подожди. — Я улыбнулся. — Сначала мне нужно в Москве одно дело закончить.

— Тогда заканчивай скорей.

— Постараюсь. — И мне показалось, что все наконец стало ясным.

Мы еще побродили по Парку, разметая ногами желтую листву, съездили в Лужники и побывали на Воробьевых горах, наблюдая, как гаснет город вместе с уходящим навсегда днем. Я несколько раз звонил Полине, но Людмила Александровна отвечала, что ее нет дома. Потом мы вернулись в Останкино. Родители ее были настолько пьяны, что я даже побоялся оставлять Лену вместе с ними. Полное отсутствие гласных в речи.

— Пкпатля ншел на квртру, — сообщил отец. — Хрший члвк. Грзин. Дал авнс.

— А Леночку вы куда денете? — спросил я. Так и хотелось дать ему по морде.

— Прстроим. В сворвское учлще, — попытался он пошутить.

Лена, покраснев, ушла в ванную и заперлась там.

— Вот только попробуйте ее обидеть, — сказал я, показывая кулак. — Вам тогда не покупатель, а продавец мозгов понадобится.

— Есть, кмндир! — Он хотел отдать честь, но потерял равновесие и свалился в коридоре.

Я посмотрел на барахтающееся тело и захлопнул дверь. Пора было торопиться на «Домодедовскую».

Толстяк в черной шляпе и Петр Степанович поджидали меня около машины. В ней сидели еще двое.

— Контракт подготовили? — спросил я.

Толстяк ухмыльнулся:

— Получишь ты свой миллион, получишь. Если выиграешь. А проиграешь — триста тысяч. Ты, главное, в штаны не наложи со страха.

— А у вас шляпа давно с головы не слетала?

— Ишь ты, какой ежик! Молодец, злой. Разогревать не надо.

— Ты почему на лекции не ходишь? — спросил Петр Степанович.

— Зачем ему учиться? — вмешался толстяк. — Он у нас чемпионом будет. Ну, поехали, поехали…

Машина свернула на Ореховый бульвар, в сторону Бирюлева, и те двое всю дорогу угрюмо молчали. Зато толстяк распинался почем зря. А Петр Степанович вполголоса давал мне советы. Он, видно, не впервые участвовал в таком мероприятии. Минут через пятнадцать мы подъехали к ярко освещенному, зарешеченному прямоугольному зданию, вокруг которого стояло много иномарок. В некоторых дремали шоферы. Мы прошли в подъезд мимо охраны в камуфляже, свернули налево по коридору и оказались в небольшом спортивном зале. В углу был накрыт стол с закусками и кипел самовар.

— Здесь можно отдохнуть и размяться, — сказал толстяк. — Форма в шкафчике. Сейчас остальные подтянутся. Можете не торопиться: смотрины через час. Пойдем, Петр, поболтаем.

Они куда-то ушли, а мы начали выбирать себе форму. Эти двое, значит, тоже бойцы, подумал я. Были они постарше меня и тяжелее. Что-то не хотелось никому из нас разговаривать, так мы всю дорогу и молчали. Я выбрал себе малиновые штаны по росту и синюю майку, а разминаться не стал. Подсел к столу и решил перекусить. Больше всего меня беспокоило, чтобы никто бинты не увидел, когда я начну переодеваться. Могут потом нарочно по животу бить. А так эти порезы меня не особенно волновали. Ну разойдутся, еще немного дурной крови выйдет, как Ксения говорит. Да им там только и нужно — на кровь поглядеть.

Скоро толстяк привел еще пятерых.

— Ну все, — сказал он. — Четыре пары. Больше и не нужно. Водочки никто не желает?

Таких не нашлось, и он отплыл, воняя духами.

Один из новеньких, сухощавый парень лет двадцати, сказал:

— Ребята, давайте договоримся: не калечить и фейс не портить.

Другой, стриженный под уголовника, хмуро произнес:

— Конечно, но глазунью обещаю.

Он быстро переоделся во все зеленое и набросился на боксерскую грушу с такой яростью, словно полгода лежал без движения. Запугивал. Остальные тоже стали нехотя разминаться. Лишь мы с сухощавым сидели в сторонке. Я уже натянул под шумок майку и теперь делал вид, что изучаю оставшийся с допотопных времен лозунг на стене: «Народ и партия — едины!» А может быть, нарочно оставили: чего краску переводить, какая партия к власти ни приди — лозунг у всех один. Сухощавый облачился в желтые штаны и посмотрел на меня.

— Вообще-то я чемпион Ростова по каратэ, — с вызовом сказал он. Видно, нервничал.

— Ну и что? — спросил я. — А я из Шао-Линя.

В зал влетел толстяк.

— Пошли! — скомандовал он. — Парад-алле!

И мы гуськом направились за ним по коридору — все в разноцветных штанах и майках, словно клоуны. В вестибюле к нам присоединились девушки в бикини с нашими номерами на дощечках. Мой номер оказался седьмым, а несла его крашеная блондинка с плутоватыми глазками.

— Желаю удачи, — шепнула она мне.

— И тебе тоже, — ответил я.

Пройдя через парадные двери, мы вышли в большой зал, в центре которого размещался ринг, а по стенам стояли столики с многочисленной публикой. В конце зала играли музыканты. Ярко горели люстры, и тихо сновали расторопные официанты. Я пролез под канатами и встал рядом с блондинкой. Толстяк через мегафон стал представлять каждого из нас, меля несусветную чушь. Имен он не называл, только прозвища, после которых зал заходился от восторга. Но больше всех визжали женщины. Меня он окрестил Малышом Джеком, сухощавого — Смертельной Коброй, а стриженого — Кувалдой Бобом. И остальных соответственно. Пока мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, как лошади на манеже, зал оценивающе разглядывал нас. А я смотрел на них и думал: хорошо, что меня не видят сейчас ни Полина, ни родные, ни Леночка. Хотя Полине, глядишь, и понравилось бы. Потом прошла жеребьевка. Мне выпало выходить в третьей паре — с Кувалдой Бобом. Затем толстяк развернул нас и повел назад. Римляне должны были утолить жажду и сделать ставки. Как я прикинул, мой выход был часа через три, и я решил прилечь на маты и вздремнуть. Но когда мы входили в наш зал, стриженый нарочно согнул в локте руку, толкнув меня в живот, а я запнулся и чуть не упал.