Александр Трапезников – Мне ли бояться!.. (страница 10)

Мы вернулись к накрытому столу, пообедали, а потом я, выкатив из подсобки свой мотоцикл и проверив, оба ли колеса на месте, увез Полину на другой берег Волги. Мчались мы с ветерком, я в седле с шести лет, а автомобиль вожу с десяти — отец научил. Теперь-то я особенно не рискую: зачем? После того как несколько месяцев провел в больнице со сломанными ключицей, рукой и парой ребер. Правда, деревянному забору тоже не повезло, только его быстрее починили. Да, прошли те времена, когда мы с ревом гоняли по окрестностям, нагоняя страх на собак. К тому же сейчас за спиной сидела Полина в черно-белом шлеме, трогательно сцепив руки на моем животе. Но все же я проделал один фокус, от которого она взвизгнула от восторга: поднял мотоцикл на заднее колесо и проехал так несколько десятков метров.

— Здорово! — крикнула она, треснув меня кулаком в спину.

Я мог бы и пролететь по воздуху, но побоялся, что от удара Полина вылетит из седла. У мощных серых валунов, лежащих на берегу сотни лет, я круто развернулся и затормозил.

— Приехали, — сказал я, снимая шлем. — Любимое место моего детства.

— А что, теперь ты считаешь себя вполне взрослым? — съехидничала Полина.

— Вполне, раз уж пришла повестка из военкомата. — Я нашел ее в своей комнате, на столе. — Весной надену каску. Если не получу отсрочки.

— Добейся.

Полина стала бросать камешки в воду, очень ловко. А я считал расходившиеся круги.

— Сам думал — как? Ухо себе, что ли, отрезать?

— Жаль ушко. Не надо себе ничего отрезать. Откупись.

Это было реально, я знал многих, кто так и сделал. Вот, например, мой тверской приятель Серега, на чьей квартире мы встречались с Аней, — принес полковнику нужную сумму в зубы и стал негодным к строевой. Теперь его могут призвать лишь в военное время. Будто сейчас — мирное, идиоты! Весь вопрос снова упирался в эти паршивые деньги. Есть они — и ты герой, доблестный сын Отечества, нет — шваль, подонок, неудачник. Так если я шваль, какого хрена пойду защищать с гранатометом этих доблестных сукиных сынков? И от кого? Давно все сдались, на спинке лежат и лапки вверх подняли. Нет, я твердо решил, что в эту гнилую армию не пойду ни за что. Но время еще есть, что-нибудь придумаю.

— Восемь кругов ада, — отсчитал я. — Ты веришь в загробную жизнь?

— Почему бы и нет? — пожала она плечами.

— А в переселение душ?

— Тоже. Для таких вопросиков больше подошло бы кладбище. Ночь, свежая могила, мерцающий скелет… — Полина вытянула руку и схватила меня за горло. — В четырнадцатом веке я была ведьмой, и меня сожгли на костре, а во втором — жрицей любви в Риме.

— А твой адмирал? — спросил вдруг я.

Полина опустила руки.

— Ну хватит об этом, — попросила она. — Тебя он в самом деле смущает? Меня — нет.

— Ты не любишь его?

— Конечно нет. — Полина посмотрела на меня лукаво. — А ты ревнуешь?

— Тогда ты не совсем безнадежна. Можно избежать костра.

— А чем будешь лечить?

— Поцелуем, — сказал я, обнимая ее.

…Когда мы возвращались, пришлось включить фару, потому что темнота здесь не такая, как в Москве, гораздо гуще, но зато более нежная. Все только садились за стол, ужинать.

— Ну, мы вас заждались, — ворчливо сказал отец. — Кепске, сынку, кепске.

Николай сидел на самом почетном месте. Он похлопал меня по плечу, немного помял, так, что захрустели кости, и приветливо, но довольно равнодушно поздоровался с Полиной. Наверное, это был первый человек, на которого ее красота не произвела особого впечатления. Выглядел Николай неважно, уставший какой-то, молчаливый, а еще рубец на щеке, за усами. Он лениво ковырял вилкой в тарелке и прислушивался к общей беседе, но, кажется, не слышал ее.

— Угощайтесь чем Бог послал, — сказала мама Полине. А Бог послал много: весь стол был уставлен домашними продуктами, копченостями, соленьями, жареными, вареными и заливными, просто глаза разбегались.

— Кому квас, а кому наливки? — предложил отец.

Полина выбрала квас, а мне и выбирать не пришлось: так его налили. До сих пор относятся как к ребенку. Больше всех за столом говорил отец. Подтрунивал над всеми, только Полины и Николая не касался. А мама смотрела на нас и была счастлива тем, что мы вместе. Все давно наелись досыта, а она все угощала и угощала.

— Кто со мной утром на рыбалку? — спросил отец.

— Пожалуй, я, — неуверенно сказал Володя.

Больше желающих не было. Николай вдруг встрепенулся:

— А мы рыбу взрывчаткой глушим. Однажды… — начал он и осекся. — Ладно.

— Ну и правильно, — после минутной паузы произнес отец.

Я видел, что ему очень хочется поговорить с Николаем, но как подступиться, если человек все время в себя уходит? И мама тоже смотрела на сына с такой тревогой, что у меня сердце сжималось. Одна Катя знала, как и что делать. Она сидела рядом с братом и словно передавала ему какую-то энергию. Я заметил: стоило ему взглянуть на нее, и сразу глаза теплели, и сам он весь как-то распрямлялся. А она что-то тихо говорила ему, вполголоса.

— Я скоро лопну, — шепнула мне Полина.

— Чтобы все съесть! — строго ответил я, а сам с ужасом увидел, как мама вносит огромное блюдо пирогов — с капустой, грибами, рыбой…

Люся, жена брата, от наливочки немного поплыла и заговорила о том, сколько может стоить наш дом, если его продать за доллары и перебраться в Москву, купив там квартиру.

— Как это? — не поняла мама, застыв со своим блюдом.

— Продать наше Убежище? — спросил отец.

Володя толкнул свою жену в бок, чтобы она замолчала, но она продолжала:

— А почему нет? На трехкомнатную хватит. Не век же в провинции жить.

Мама растерянно посмотрела на меня и обратилась почему-то к Полине:

— А вы что думаете?

Тут уж я слегка подтолкнул Полину, чтобы она не вмешивалась, когда взрослые разговаривают. Я-то знал, что с этой идеей Володя давно носится.

— Да что вы все так в Москву рветесь? — вмешался отец. — Словно чума во всех других городах, а в Москве — рай! А мне так наоборот кажется: оттуда-то чума и ползет. Рыба с головы гниет. Нет уж, мой дом — моя крепость. Это все равно что кожу свою содрать и продать и ходить как тушка освежеванная.

— Ну и зря! — буркнул Володя.

— Я с тобой, сынок, об этом утром на рыбалке поговорю, — строго предупредил отец.

А я заметил, что Катя смотрит через стол на Володю, а в глазах у нее — печаль и жалость.

Мы еще посидели некоторое время, поговорили, а затем стали расходиться и готовиться ко сну. Родители отвели Полине комнату в мансарде, рядом с Катей, а меня решили переместить из дома во флигель, для собственного спокойствия. Когда я желал всем спокойной ночи, я шепнул Полине кое-что насчет окошка. Она все поняла и заговорщицки улыбнулась мне, а я — родителям. Смешные! Мне ли, облазившему в детстве все закоулки Убежища, было не знать самый кратчайший путь из флигеля — по сосне — на крышу — и оттуда в мансарду!

Что же это за птичка пела там, за окном, на рассвете, когда я открыл глаза, разбуженный ее трелью, а Полина еще спала, положив голову на мою грудь? Она что-то прошептала во сне, вздохнув, и я осторожно, чтобы не потревожить ее, выскользнул из кровати. Одеяло сползло на пол, она лежала обнаженная и была прекрасна. Я любовался ее лицом, точеной фигурой, всеми изгибами тела, и мне слышались всплывшие в памяти слова: «Ты хочешь уходить? Но день не скоро. То соловей — не жаворонок был…» Не их ли она прошептала только что? Укрыв ее, я поспешно оделся, потому что в нашем доме все поднимались рано и мне не хотелось с кем-нибудь столкнуться. Я вылез через окно на крышу и огляделся. Куда-то далеко-далеко текла река, сливаясь с безоблачным небом; от нее веяло свежестью и неугасимым покоем. Но где же она, моя утренняя звезда? Вновь исчезла, явившись не мне.

Пройдя по крыше, я перебрался на сосну, а ветка под ногой треснула, и я загремел вниз, на вспаханную клумбу.

Тотчас раздался насмешливый голос:

— Ты чего, как кот, по крышам лазишь? — В тени деревьев на скамеечке сидел Николай и покуривал.

— Да так, тренируюсь. — Я встал, потирая ушибленное место.

Он догадался и хмыкнул. Потом подвинулся.

— Садись, покурим.

— Рыбаки наши уже ушли?

— Давно. Расскажи-ка лучше, что у вас там в Москве происходило? Когда парламент брали. — Его теперь интересовала только война, так я понял.

— Из танков стреляли. Кумулятивными снарядами.

— Знаю. — Николай кивнул. — В таких случаях от человека одно воспоминание, а мозги на стенке. Вот сволочи! — добавил он. — Русские в русских. Дожили. Даже Гитлер такого не добивался… Я тебе так скажу, Леша: все политики — они такие козлы! Была бы у меня дивизия, двинул бы ее на Москву и навел порядок.

Он плюнул на землю и выругался. Я не знал, что ему ответить.

— Ты занимайся чем хочешь, а в политику не лезь никогда, — продолжал он. — Впрочем, и в армию тоже. Мы как жупел для всех. Вот бросили нас на Кавказ, а что толку? Как прокаженные ходим. — Он посмотрел на меня, зевнул и равнодушно произнес: — Застрелиться, что ли?

Прямо на нас спланировал желто-красный лист, оторвавшись от дерева. Николай поймал его на лету и разгладил на коленке.

— Осень… Если бы хоть знать, зачем все? Играем в солдатиков, в любовь, а не понимаем, что сами мы манекены, куклы. Нами также играют. И теми, кто нами. Целый театр марионеток.