Александр Ткаченко – Снежные чувства (страница 3)

Если же для этого нет душевных сил, можно вспомнить, как сострадали праведному Иову его друзья, пришедшие поддержать его в горе: …И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико (Иов 2: 13). Далее Иов вдруг начинает гневаться и проклинать ночь своего зачатия, день своего появления на свет и всю свою жизнь. Он говорит долго и страстно, но друзья опять ни словом, ни жестом не мешают ему. Лишь когда Иов закончил свой гневный вопль, они очень деликатно вступают с ним в диалог: …если попытаемся мы сказать к тебе слово, – не тяжело ли будет тебе? (Иов 4: 2). Книга Иова очень древняя, событиям, описываемым в ней, более трех тысяч лет. Однако поведение друзей страдающего Иова и сегодня можно рассматривать как важную практическую рекомендацию для сострадающих. Они просто находились рядом, своей молчаливой поддержкой помогая страдальцу пройти две первые, очень тяжелые стадии горевания – шок от случившегося и последующий за этим гнев.

Определяющий признак правильного сострадания – осознанность, ясное понимание картины происходящего в собственной душе.

Но тут еще раз нужно повторить, что быть рядом с чужими слезами и чужим гневом – дело совсем не простое. Осуществлять сострадание нам помогают два весьма отличающихся друг от друга психологических процесса – эмпатия и слияние. От того, какой из них мы используем, будет напрямую зависеть и практический результат наших действий.

При эмпатии мы сочувствуем другому человеку, то есть чувствуем вместе с ним, понимая, что с ним происходит, в чем он нуждается. Однако при этом мы продолжаем воспринимать также и свои чувства, понимаем, что и почему происходит в этот же момент и с нашей душой.

То есть речь снова идет о наличии личностных границ, позволяющих сострадать без отождествления себя с горюющим, оставаясь собой. Если же границ нет или они слишком размыты, мы тоже чувствуем вместе с другим человеком, но – как бы сливаемся с ним, «теряя» себя. Самые яркие признаки такого слияния – иррациональное чувство вины и ответственности за последствия чужих поступков. При слиянии выдерживать груз чужой боли неизмеримо труднее. Поэтому такое сострадание чаще всего заканчивается либо бегством от непосильной ноши, либо быстрым истощением собственных ресурсов, когда помогающий уже и сам будет нуждаться в чьей-то поддержке.

Знаменитый австрийский писатель Стефан Цвейг удивительно точно описал двойственность человеческого стремления к сочувствию: «Есть два рода сострадания. Одно – малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание – истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать все, что в человеческих силах и даже свыше их». Наверное, лишь с последней фразой Стефана Цвейга можно было бы поспорить: брать на себя то, что превышает твои силы, – дело все-таки рискованное в любом случае.

В остальном же здесь все верно как с христианской, так и с психологической точки зрения. Определяющий признак правильного сострадания – осознанность, ясное понимание картины происходящего в собственной душе, которая «знает, чего хочет».

Именно осознанное переживание чужой боли, желание помочь и готовность терпеть эту чужую боль позволяют человеку оставаться в сострадании и действовать на благо страдающего. Или, проще говоря, позволяют, по апостольскому слову, плакать с плачущими и, как говорил Бердяев, быть существом страдающим и сострадающим, раненным жалостью. То есть – человеком.

Можно ли православному человеку наслаждаться жизнью?

Есть в духовной жизни вопросы, на которые невозможно ответить однозначно. Не потому, что ответа нет или он слишком сложен для восприятия. А потому, что духовная жизнь человека в христианстве – это не застывшая раз и навсегда бетонная плита с нанесенными на нее правилами и регламентами. Скорее, она – росток, сначала пробивающийся из маленького семечка, потом робко выпускающий первые листки, постепенно крепнущий, набирающий силу и наконец – превращающийся в могучее, полное сил дерево. Могут ли быть одинаковыми рекомендации по уходу за деревом на различных этапах его развития? Очевидно, что условия, в которых может нормально жить взрослое растение, могут оказаться губительными для молодого ростка. Так и для новоначальных христиан Церковь предлагает совсем иные советы, чем для укрепившихся в духовной жизни подвижников.

Хотя конечно же для молодого, горячего сердца естественно в любом деле стремиться к пределам возможного. Во все времена в Церкви были, есть и будут «русские мальчики», как их называл Достоевский, готовые, подобно Алеше Карамазову, сказать: «Не могу я отдать вместо „всего“ два рубля, а вместо „иди за мной“ ходить лишь к обедне».

Это искреннее их желание исполнить слова Христа буквально и в максимальной полноте веками становилось той самой духовной почвой, на которой вырастали такие светильники веры, как Сергий Радонежский и Серафим Саровский.

И все же общим правилом по отношению к максималистским устремлениям новоначальных в Церкви принято считать древнее святоотеческое наставление: «Если увидишь юношу, последующего своей воле и восходящего на небо, то возьми его за ногу и низвергни на землю, потому что такое восхождение на небо пагубно для него».

Причина этому проста: без опытного духовного руководства слишком большая ревность в исполнении евангельских заповедей способна привести лишь к таким же большим неприятностям. Как молодой саженец еще не в силах вынести шквальных порывов ветра, и потому его подвязывают к надежной опоре, так и для новоначального христианина может оказаться непосильным и губительным полное отречение от мирских дел и забот. А признаком начинающегося духовного здоровья в этот период, как это ни странно, является сознание того, что твой духовный уровень – это как раз регулярно ходить к обедне и вместо «всего» отдавать бедным хотя бы небольшую часть своего дохода.

Поэтому отвечать на вопросы, заданные в письме, мы попробуем именно в этом ключе – не забывая о высоте евангельского призвания и в то же время помня об опасности преждевременных самочинных подвигов.

«Начинающего» христианина попытка сразу же примерить на себя образ жизни святых часто приводит к разочарованию в себе.

Может ли христианин жить для себя? Ответ на этот вопрос, казалось бы, очевиден – Христос сказал: …если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф. 16: 24). Однако у каждой евангельской заповеди, кроме ее содержания, есть еще и некое вертикальное измерение – мера ее исполнения каждым христианином в соответствии с его духовным состоянием.

С запрещающими грех ветхозаветными заповедями в этом смысле дело обстоит куда проще: сказано – «не укради», украл – значит, нарушил; сказано – «не прелюбодействуй», значит, любая любовная интрижка на стороне отлучает тебя от Бога и от народа Божьего. Но как быть, например, со словами Христа: …любите врагов ваших? Ведь даже для искренне желающего исполнить эту заповедь человека диапазон возможностей очень широк. Можно возлюбить своего врага так, чтобы при необходимости отдать за него свою жизнь, подобно Христу. А можно хотя бы просто перестать его ненавидеть, не желать ему зла в душе, увидеть в нем такого же человека, как ты сам, так же страдающего от греховной поврежденности и нуждающегося в Божьей любви и спасении. Между этим первым шагом к исполнению заповеди и вершиной самопожертвования – долгий путь, на котором Бог постепенно изменяет человека. Шаг за шагом, в каждом поступке, слове, мысли, человек может освобождать для Бога все больше и больше пространства в своем сердце. Но, как говорят китайцы, путь в десять тысяч ли всегда начинается с первого шага.

Заповедь об отвержении себя тоже предполагает начало, путь и вершины совершенства. И для человека, только начинающего жить по Евангелию, попытка сразу же примерить на себя образ жизни великих святых обычно приводит лишь к разочарованию в себе и унынию. А там, где появилось уныние, обязательно возникают и сомнения: «А правильную ли дорогу я выбрал? Быть может, христианство вообще не для таких, как я, а для одних лишь гигантов духа с железной волей и несокрушимой решимостью?»

Подобный ход мысли отнюдь не нов. Еще в IV веке многие жители Византии отказывались принимать Крещение, мотивируя это тем, что не смогут отказаться от привычного образа жизни, любимых дел и увлечений. И в том, что христианская жизнь по Евангелию вовсе не потребует от них столь радикального отказа, убеждал людей в ту пору не кто-нибудь, а сам святитель Иоанн Златоуст: «…Зачем ты убегаешь? Так, скажешь, я не могу соблюсти заповедей. Но разве Бог заповедал невозможное? <…> Разве не позволяется тебе заниматься делами? Разве я отвлекаю тебя от жены? Удерживаю тебя только от прелюбодеяния. Разве от пользования имуществом? От любостяжания только и хищения. Разве принуждаю раздать все? Только немногое, по мере возможности, уделять нуждающимся. <…> Разве принуждаем поститься? Запрещаем только предаваться опьянению и пресыщению. Устраняем то, что причиняет тебе бесчестие, что и сам ты еще здесь, прежде геенны, уже признаешь постыдным и ненавистным. Разве запрещаем веселиться и радоваться? Только бы это было не постыдно и не бесчестно».