Александр Титов – Маяк (страница 5)

– Нет пока. Всё времени не хватает, да и не на ком.

– Ну да, у вас, москвичей, вечно одни дела на уме, а пожить по-человечески времени нет.

– Может и так. Время вообще штука дефицитная. Оно если есть, то его сразу и нет. Прямо как мёд.

Я хотел и её расспросить про жизнь, но внезапно меня самым наглым образом отпихнула коренастая женщина в беретке, пропахшей дождём.

– Ну-ка, ну-ка, разойдись, молодёжь. Вас пока дождёшься – с ума сойдёшь, – заявила она и приторным фальцетом обратилась к Насте: – Настюшенька, золотце, полкило молочных сосисочек заверни, пожалуйста.

А я воспользовался этой передышкой, чтобы сбежать. Только вслед услышал:

– Лёш, если надумаешь, заходи. Я тут до девяти вечера, а живу там же, где и раньше.

Так ничего и не купив, я двинулся дальше. На улице уже сгустились сумерки, и зажглись редкие фонари. Где-то вдали яростно разлаялись собаки, играла музыка. Вечерняя деревенская жизнь, что вызывала у меня лишь зевоту. Ещё и дорога оставила отпечаток усталости. Хотелось добраться уже до особняка, закинуть в рот с дюжину бутербродов и лечь спать.

Ещё одну остановку я сделал на набережной, когда проезжал мимо утёса. Я вышел из машины, чтобы глянуть на маяк поближе. В подступившей темноте он выглядел зловещим обелиском между океаном чёрной воды и жалким островком искусственного света.

Меня магнитом тянуло проверить, открыта ли дверь, и я не удержался от соблазна. Прошёл по гравийной тропинке, мимо почерневшей от старости деревянной хижины. Наверное, там когда-то обитал смотритель. Следил за исправностью ламп, умирал от одиночества и сходил с ума от безделья. Наверное, он слушал затёртые пластинки на древнем проигрывателе, делил консервированную тушёнку со своим псом и, поглаживая того по загривку, рассказывал о наболевшем. Именно так я представлял себе жизнь ради света.

Маяк вблизи оказался куда больше, чем я думал. Старая, как мир, громада, уткнувшаяся стеклянным пиком в низкое небо. Краска потрескалась и обшарпалась, железные детали покрылись ржавчиной, а к двери вела крутая бетонная лестница со стёсанными ступенями.

Я поднялся, рискуя сорваться на каждом шагу, дёрнул за ручку и сильно удивился, когда дверь поддалась.

Внутри стоял спёртый сухой воздух. Зависшие пылинки в ужасе метнулись прочь от меня, а сонная тишина лениво заворочалась, отзываясь эхом на каждый шаг.

Я прошёлся по площадке, всматриваясь в темноту, но так ничего не разобрав. Несколько раз наткнулся на какие-то ящики, и только когда чуть не грохнулся, споткнувшись о первую ступень винтовой лестницы, вспомнил, что на телефоне есть фонарик.

При свете проявилось запустение. То, что я принял за ящик, было ржавым генератором, а в лестнице едва ли не половина ступеней отсутствовала. Путешествие натолкнулось на непреодолимую стену, и пришлось сдаться. Вернуться к машине, продолжить затянувшуюся поездку.

Одно только совсем не укладывалось у меня в голове. Маяк старый, очень старый, и настолько приметный, что не заметить его раньше я не мог. Так как же получилось, что в моей памяти не осталось о нём и блеклого следа?

В размышлениях об этом я проехал до конца набережной и свернул на просёлок, идущий к вершине холма. Там возвышался особняк, окружëнный сосновым лесом.

Глава 6

По извилистой дороге, покрытой хрустящим палым хвойником, я въехал на холм. В темноте особняк Виктора Бурина долго мелькал среди деревьев освещёнными окнами и показался целиком, лишь когда автомобильные фары полоснули по его розовому фронтону.

Я остановился у крыльца, но выйти сразу не решился. Требовалось немало сил, чтобы подавить стыд. Совершенно явственно я ощутил то безмерное одиночество, на которое обрёк старика. Особенно в такие вечера, когда вокруг кромешный мрак и слышен лишь шепот ветра. Не удивительно, что дяде уже голоса мерещатся. Тут и молодому рассудком подвинуться недолго.

Я мог сидеть так ещё долго, хоть до утра, но всё-таки сделал над собой усилие и покинул автомобиль. Возле двери замялся, зачем-то гадая, сможет ли дядя вообще открыть.

Решив, что просто оттягиваю неизбежное, я неожиданно громко постучал. Прошло около минуты, прежде чем в глубине дома послышался дребезжащий голос дяди Вити, а затем и его шаркающие шаги.

Щелчок замка, скрип петель, и вот в ослепительном свете передо мной возник дядя. Высокий, сутулый, похожий на вопросительный знак. Непокорные, белоснежные волосы заметно поредели с последней нашей встречи и теперь больше напоминали пушок новорожденного ребёнка, чем знаменитую шевелюру Виктора Бурина. Морщины углубились и размножились, мешки под глазами набухли. И только взгляд остался таким же проницательным, полным живого любопытства. Как всегда дядя с жадностью изучал всё новое в поисках того, что никто другой увидеть не сможет. И как всегда в этом ему помогали узкие очки без оправы, привычно оставленные на кончике носа, от чего приходилось задирать голову.

– Лёша? Ты? – спросил дядя, словно увидел приведение.

– Да, дядь Вить. Здравствуй.

И на этом мы замолчали. Стояли, разделённые порогом, и не могли подобрать правильных слов. Уже не важно было, писал ли дядя письмо в трезвой памяти, или опять его влёк сюжет. Он не ждал меня. Смирился, что я ушёл навсегда. А я никак не решался заговорить. О чём? Извиниться как в детстве, когда убегал гулять без разрешения?

– Ну и чего ты стоишь, как не родной? – дядя первым шагнул мне навстречу. Широко улыбнулся неестественно ровной белой челюстью и протянул руку.

А я не придумал ничего лучше, чем броситься к нему с объятиями. Слишком устал от дороги, чтобы сдержать эмоции.

– Прости, – сдавленно прошептал ему на ухо.

– Ну ладно, ладно, чего ты? – он мягко похлопал меня по спине, потом отстранился, чтобы получше рассмотреть. – Спортом бы тебе заняться, а то щуплый какой-то. Как девка прям.

Неожиданным замечанием дядя вернул меня в равновесие. Напомнил, кто он такой.

– Да некогда, дядь Вить, весь в работе. Скажи лучше, ты-то как? Как здоровье?

– Здоровье как здоровье. Покажи мне хоть одного старика, которому бы не на что было жаловаться, – усмехнулся дядя и втянул меня в дом.

Внутри всё было точно так же, как я запомнил. Уютная прихожая со старинными напольными часами, в которых мерно покачивался начищенный до блеска серебристый маятник. На лакированном паркете овальный потёртый коврик, ваза в углу с десятком тростей и зонтов. И, конечно, картины на стенах, куда же без них.

Дядя любил живопись почти так же нежно, как и литературу. В своё время он водил дружбу со многими именитыми художниками, помогал начинающим пробиться наверх, и ничего удивительного, что ему дарили полотна. Большая их часть была выставлена в галерее на втором этаже, а то, что туда не поместилось, рассыпалось по всем уголкам особняка.

– Да ты раздевайся, чего застыл? – суетливо подогнал меня дядя. – Проголодался, наверное? Скоро будет ужин готов. Вещи пока в комнату забрось. А я пойду мясо караулить. Ты надолго приехал?

Последний вопрос он задал уже из гостиной.

Ждал меня дядя или нет, я так и не понял, но одно знал наверняка – наверху есть застеленная постель.

Так и оказалось. Всё в моей комнате было на прежних местах. И просторная кровать, и шкаф на изогнутых ножках, и письменный стол у окна, за которым я когда-то писал свой первый рассказ.

Стоило однажды заикнуться, что хочу стать писателем, как дядя завалил меня учебниками по стилистике, справочниками и словарями с такими названиями, что с первого раза не выговоришь. Всё, чем мучают студентов в вузах, мне пришлось читать в тринадцатилетнем возрасте. В результате жуткая каша и ни одной толковой истории. Но поражение дядя упорно не принимал и настоял на университетском литературном образовании, диплом о котором теперь пылился где-то у меня в квартире в одной коробке с исписанными черновыми тетрадями.

За окном слабо прорисовывались очертания ближайших сосен, а всё, что было дальше, таилось под завесой темноты. Жаль, погода дрянная, да и время позднее. В ясный день отсюда открывался прекрасный вид на озеро, который крепко связался у меня с финским роком. Стоило закрыть глаза, расслабиться и сразу послышится приглушённая песня «Night after night» в исполнении The Rasmus, покажутся серебристые воды Кошты, терпеливо стачивающие утёс. Тот самый, где никогда не было маяка, но так его не хватало.

Я бросил рюкзак на кровать, и позвонил Марине.

– Ну как там твой дядя? – первым делом спросила она.

– Живее всех живых. Как я и думал, всё с ним в порядке.

– В любом случае, навестить его – плюсик в карму. Как посёлок? Уже нахлынули воспоминания?

Я отчётливо представил, как на последнем вопросе губки Марины скривились в лукавой усмешке.

– Неплохо. Встретил одну знакомую…

– Знакомую?

Она знала меня слишком хорошо, чтобы ревновать на пустом месте, и то, как ухватилась за это слово, значило лишь одно: даже безликое «знакомая» я произнес чересчур тепло. Мелочь, конечно, но иногда и этого хватает, чтобы понять всё.

Я не стал юлить и сказал, как есть:

– Да, просто знакомая. Давным-давно было иначе, но теперь у меня есть ты, и больше ничего не надо.

– Смотри у меня, а то когда приеду, в угол поставлю. На горох.

– Не переживай. Ты же знаешь… Погоди-ка. Так ты всё-таки приедешь?

– Да, поговорила с начальником. Он, конечно, состроил кислую мину, но всё-таки отпустил. Иначе пришлось бы напомнить про существование Трудового Кодекса.