Александр Теущаков – Путь «Черной молнии». Книга 1. Новая версия (страница 10)
Слух об аресте деревенских жителей моментально распространился по всей Михеевке. Старики и женщины с ребятишками подходили к правлению, но встреченные вооруженными солдатами, останавливались. Один старик, бойко выступивший впереди всех, спросил:
– Чавой-то происходит, пашто наших сыновей арестовали?
– Начальству лучше знать, почему, видать государственное это дело, – громко ответил сержант и, взяв в обе руки винтовку, преградил старику путь.
Возмущенные люди напирали на шеренгу солдат. Сержант, усмотрев прямую угрозу в действиях разгоряченной толпы, резко скомандовал:
– Отделение, три шага назад! Готовься!
Солдаты вскинули винтовки, направили стволы в возмущенных людей. Толпа замерла в ожидании, что же будет дальше…?
Услышав шум на улице, в открывшуюся дверь на крыльцо вышел капитан Новиков и, осмотрев собравшуюся толпу, громко заявил:
– Граждане деревни Михеевка, не волнуйтесь, отпустят ваших мужиков. Не только у вас, но и по всей области идет проверка. Успокойтесь и не рвете напрасно глотки.
– Какая такая проверка? Что, наши мужики колхоз обворовали, зачем обыски в домах проводите?
– А вы разве не слышали, что в Новосибирской и Томской областях раскрыта сеть опасных организаций. Политическая сторона вопроса на сегодняшний день такова: мятежники пытались свергнуть Советскую власть, но наши доблестные органы вовремя раскрыли заговор. Так что не обессудьте, проверять будем всех, даже женщин, и не нужно бояться тем людям, которые поддерживают нашу рабоче-крестьянскую власть. Пусть страшится кулацкое отродье, да бывшая белогвардейская нечисть, а колхозники нам не враги.
– Коли так, то конечно, – соглашались старики с доводами капитана, – а когда наших мужиков отпустите?
– Как только прибудем в Томск и сразу же после проверки, освободим.
– А еду им можно передать, вещи там какие?
– Ничего не нужно, их покормят, и обратный путь домой оплатит государство. Так что граждане расходитесь по домам, не толпитесь здесь.
Перед тем, как конвоировать арестованных на баржу, Илья Михеев обратился к Романову:
– Сергей, не позорь меня, прикажи снять наручники. Что подумают люди в деревне? Офицера Красной армии под конвоем, да еще закованного в наручники, как опасного преступника, взяли под арест.
– Ты и есть опасный злоумышленник, нам скрывать нечего. А если сбежишь, потом отвечать за тебя. Нет уж, оставайся в наручниках.
– Романов, тебе самому-то не совестно? Неужели наша юношеская дружба и добрые отношения не оставили в тебе хорошего следа, – пытался надавить на чувства Илья, и не обращая внимание на остальных сотрудников, продолжил, – ты же понимаешь, что я вынужден буду дать показания следователю: с кем, когда, о чем говорил? Я могу промолчать о наших с тобой разговорах, а могу и…
Романов злобно зыркнул на Михеева, и украдкой оглядев сослуживцев, ответил:
– Хватит молоть чепуху. Никто тебя и слушать не станет.
– Не будь наивен, как только начнут у меня допытываться, так любая чепуха в пользу пойдет.
Романов задумался, затем кивнул сержанту.
– Освободи ему руки, но глаз с него не спускай, – затем поманил его пальцем и, отведя в сторону, шепнул на ухо, – Григорьев, нужно сделать так, чтобы арестованный Михеев попытался бежать. Не сейчас, разумеется, а на барже, когда ночью пойдем вниз по реке. Ты меня понял?
– Сергей Михайлович, что-нибудь придумаю, не доберется эта контра до Томска.
Романов, соглашаясь, кивнул и обратился к остальным сотрудникам:
– Выйдите пока в коридор, мне необходимо срочно допросить подозреваемого.
Оставшись наедине с Михеевым, Романов резко задал вопрос:
– Ты давно виделся с Егором и Михаилом Коростылевыми?
– Года три назад.
– Переписывался с ними тайно?
– Нет. А к чему эти вопросы?
– У меня есть показания одного типа, он состоял в контрреволюционной организации, так он указывает, что именно ты поставлял сведения Коростылевым о перемещении и действиях отдельных частей РККА.
– Наглости твоей нет предела. Кому-нибудь другому забивай голову своим враньем, но только не мне.
– Михеев, хочешь, откровенно скажу, за что тебя арестовали, – вдруг предложил Романов, – так сказать по старой дружбе.
– Ну, если только по старой дружбе, – ухмыльнулся Илья.
– Не фиглярствуй, не на базаре. Фамилия Шигловский знакома тебе?
– Конечно, это капитан из нашей политчасти. А тебе-то, какой до него интерес?
– Ты общался с ним?
– Естественно. Да в чем, собственно, дело?
– Польским шпионом он оказался. Диверсию готовил, хотел секретные документы похитить и штаб взорвать. У него даже сообщники были, всех арестовали.
– Да бред это!
– Бред, говоришь, а Шигловский показания дал и все подробненько описал, как ты с ним делился секретной информацией, которую, кстати, доставлял лично Овчинникову в управление НКВД.
– Ох, как вы все гладко устелили, прям, докопаться не к чему, да вот только вранье это…
– Все-то у тебя вранье, Михеев, то Коростылев Миша у тебя один из честнейших людей, а теперь и Шигловский ни при чем. А я тебя предупреждал, ты давно уже не юноша и свое общение с такими, как Коростылевы, должен был прекратить. Ты командир Красной армии, а до сих пор сношаешься с опасным преступниками и если б я не был расторопным, ты предупредил бы заговорщиков о грозящем аресте. Что, я не прав?
– Это твои домыслы. Сейчас тебе выгодно свесить на меня всех собак. Но поразил меня ты другим, оказавшись подлецом…
– Ты – скрытый враг! И очень хорошо законспирированный. Согласись, что ты проиграл. Михеев, ты еще можешь себе помочь и своему отцу тоже, – смягчил тон Романов, – поможешь мне, я помогу тебе, и сниму с тебя самые опасные обвинения, и может быть, военный трибунал осудит тебя только за потерю бдительности…
– Я понял, к чему ты клонишь. Ты хочешь, чтобы я что-то выпытал у Коростылева Михаила. Кстати, где он сейчас?
– А ты догадлив. Коростылева с его отцом повезут вместе с вами, но только отдельно в строгой изоляции. Подсадим его к тебе или наоборот, добудешь сведения о его причастности к заговору против соввласти, будет тебе некое прощение. Илья, подумай, что тебя ждет. Я могу порвать все постановления и сказать своему начальству, что ты был и есть мой агент и твой арест был частью моего плана. Измени себя, хватит уже цепляться за осколки прошлого…
– Что ты имеешь в виду?
– Твое отношение к революции и к тем, кто ее поднял. Не будь наивен и слеп, ты же видишь, что все руководство партией поменялось в корне.
– Остались еще истинные последователи революции.
– Не смеши меня, они были представителями старой эпохи и закончили свою жизнь бездарно. Вот ты, как раз наследуешь их идеи. Ведь ты тоже не ангел, и ставил врагов к стенке за милую душу. Придут к власти эсеры, монархисты, они же тебя первым пустят в расход. Решай же, наконец, ты со мной или…
– Эх, до чего же ты глуп, неужели до сих пор не понял, что я никогда не был подлецом и подонком.
– Вот ты какой. Да ты и есть отъявленный преступник! – не выдержав, Романов повысил голос, – врагов покрываешь? Значит, все вы – Михеевы, Коростылевы, враги Советской власти и мы будем уничтожать вас беспощадно. По вышедшему новому указу, твоя жена будет осуждена и отправлена в лагерь, а твои дети с новыми фамилиями будут воспитываться в детском доме.
Илья, не выдержав наглого натиска, подскочил со стула и рванулся к Романову, но увидев перед своим лицом дуло нагана, снова сел.
– Ты можешь избежать этой участи, если поможешь нам.
– Глаза б мои не видели тебя.
– Ну, что же, ты сам принял это решение, но потом не жалей, что бывший твой друг, пытался тебе помочь. Встать! Конвой, – крикнул Романов. В комнату вошли сержант и бойцы, – уведите его к остальным задержанным.
Романов, выйдя из комнаты в зал к арестованным, что-то шепотом согласовал с Новиковым и громко объявил:
– Слушайте мою команду: всем задержанным во время конвоирования разговоры запрещены. Перемещаться в колонне строго по двое. Руки держать за спиной. Шаг влево, шаг вправо будет расцениваться, как попытка к бегству, конвой стреляет без предупреждения. Выходим по одному на улицу и строимся.
Оказавшись в неприятной ситуации, Илья сконфузился, появившись на улице в сопровождении бойцов. Что и говорить, было не по себе, когда его, командира Красной армии люди увидели в качестве арестованного. Отец печально взглянул на сына и, поджав губы, тяжело вздохнул. Евдокия, стоявшая недалеко, высматривала своих родных среди выходящих из дома людей. Увидев сначала мужа, а затем и сына среди арестованных, охнула от неожиданности и, положив руку на грудь, заплакала. Дочери обступили ослабшую на ноги Евдокию с обеих сторон, поддерживая ее за локти.
По ходу событий в голове у Ильи рождался замысел. Сначала он питал надежду, что в Томске разберутся и освободят его, но сменив иллюзии на реальное положение, задумался о побеге. «Напасть на конвойного и отобрать винтовку… Нет, это не вариант, многих перестреляют. Схватить офицера, разоружить и прикрываясь им, бежать в лес… Тоже не выход, могут застрелить вместе с ним. Бежать из трюма баржи – невозможно, я же видел, как люк закрывают на замок и строго охраняют. Может, прыгнуть с лодки и нырнуть поглубже… Не факт, что выплыву в сапогах, да и солдаты начнут палить». И все же, он зацепился за последний вариант, в голову пришла оригинальная идея, как лучше убежать. Правый берег Оби в районе Михеевки имеет крутые обрывы, постоянно подмываемые водой и преследовать по берегу беглецов нет смысла, так как за деревней начинаются густые заросли. А бежать по отмели тоже неудобно, то вода вплотную к берегу подступает, то масса коряг и веток препятствуют. Пока от неожиданности охранники очухаются, можно будет уплыть далеко. Необходимы помощники, и Михеев присмотрел из числа арестованных двух боле менее надежных по его уразумению, крепких мужчин.