Александр Терентьев – Из штрафников в разведку (страница 35)
– Да так, – вновь мучительно подыскивая подходящую тему, попытался вывернуться Лешка. Не получилось. И тогда Миронов вдруг, сам удивляясь своей смелости, «сиганул в ледяную воду»: – Просто ничего лучшего не смог придумать, чтобы встретиться и поговорить с вами. В общем, можете считать, что наврал. Но мне и правда очень хотелось увидеть вас. Вот так вот…
– Что ж, будем считать, что ваша маленькая военная хитрость сработала, – улыбка чуть тронула губы девушки и тут же исчезла. – Я тоже рада была вас повидать. Правда, рада. Только вы, пожалуйста, больше ничего не придумывайте и не ищите подходящие поводы – просто заходите, и все. Если, конечно, выдастся свободная минута.
Миронов проводил Марию до расположения санроты. Елизарова, прощаясь, просто и естественно протянула руку, и Алексей, бережно пожимая узкую теплую ладошку, пообещал непременно зайти в самое ближайшее время – если, конечно, служба позволит.
Лешка неторопливо шагал к своей риге, вспоминая тепло Машиной ладони, и непроизвольная улыбка то и дело проскальзывала по его губам, а сердце каким-то странным образом превращалось в легкий воздушный шарик, который слегка подбрасывала неведомая рука, и он надолго зависал, невесомо паря над землей. Итогом этого вечера стала загадочная фраза, брошенная лейтенантом Грише Нечипоруку: «Гриша, запомни раз и навсегда – писатели не врут!» Правда, загадкой слова Миронова для разведчиков были очень недолго – уже через несколько дней бойцы, понимающе переглядываясь и пряча улыбки, вынесли единодушный вердикт: «Все, пропал наш лейтенант!»
Правда, не обошлось и без крохотного инцидента. Один из новеньких, иронически щурясь, цыкнул зубом и выдал незатейливую фразу, смысл которой можно было перевести примерно так: «Да знаем мы эти романы! Поматросит наш лейтенантик – и в кусты! А заметно пополневшая барышня в тыл поедет – вся в слезах и в чувствах растрепанных. Мужики, а снайперша-то небось мяхкая, ха-ха!» На что Нечипорук, недобро посматривая на знатока, посоветовал тому придержать язык: «Ты, босота, ботало свое поганое в кулачок-то зажми! А то, неровен час, лейтенант услышит. А если он тебя услышит, то может побелеть лицом и запросто вырвать тебе кадык – ты не смотри, что он на вид мужчинка молодой и культурный, он иногда бывает очень даже грубым и резким! Видел бы ты, как он фрицам глотки режет, так сто раз подумал бы, стоит ли будить лихо… И вообще… Любовь у них, понял?! И я тебя предупреждаю от себя лично: еще раз что-то такое про них вякнешь – зарою и на могилку цветочек положу! Синенький и скромный. А Гриша свое слово держит, можешь даже не сомневаться…»
А лейтенанту Миронову в эти дни было не до чужих разговоров – он летал. Все мысли и чувства Алексея вертелись вокруг солнца по имени Мария. Даже война сейчас не казалась ему такой же страшной и черной, как еще какой-нибудь месяц назад. Что война – она ведь когда-нибудь обязательно закончится, а вместе с ней развеется черно-серый туман, и на всей Земле воцарится мир – красивый и светлый, как куст цветущей черемухи! Непременно красивый и добрый, залитый радостным солнечным светом.
Встречи, как правило, были недолгими – войну, к сожалению, никто не отменял. Алексей водил группы за линию фронта, по-прежнему рисковал и не раз был к гибели ближе чем на волосок, но странным образом жила в нем твердая уверенность в том, что ничего плохого ни с ним, ни тем более с Марией случиться не может. Просто не может, и все, – потому что сейчас их охраняло даже нечто более сильное и большое, чем обычная тетка по имени Судьба…
Миронов чистил оружие. Каждая из деталей разобранных ППС и пистолета осматривалась, тщательно очищалась-протиралась ветошкой и смазывалась ружейным маслом. Затем Лешка отработанными до автоматизма движениями собрал автомат, щелкнул предохранителем и, отложив оружие в сторону, принялся за «ТТ», который изначально предпочитал всем другим моделям. Машинально работая чистой тряпицей, Алексей, судя по отстраненно-задумчивому лицу и изредка блуждавшей по губам улыбке, думал отнюдь не о чистоте и надежности своего оружия.
Лешка вспоминал вчерашний вечер, когда наконец-то он впервые по-настоящему, всерьез поцеловал Марию. Хотя, если совсем честно, то поцеловал не он, а его поцеловали – сам лейтенант на столь решительное действо так до вчерашнего вечера и не отважился.
Наверное, горьковато-теплый аромат черемухи одурманивал не только ошалело щелкавшего где-то неподалеку невидимого соловья – Мария неожиданно повернулась к идущему рядом Алексею и, очень серьезно и чуточку растерянно глядя прямо в глаза, легко прикоснулась губами к его щеке. И тут же, словно подхваченные неведомым порывом весеннего ветра, они обнялись и, замерев на мгновение, начали целоваться уже всерьез – пусть неумело, торопясь и мешая друг другу, но не было в мире ничего чище и целомудреннее этих прикосновений…
Лешка начал собирать пистолет и снова улыбнулся, вспоминая лицо Марии, подсвеченное мягким предзакатным солнцем, – чуть растрепавшиеся пряди чисто вымытых волос светились, образуя лучистый ореол и вызывая смутные ассоциации не то с лесной феей, не то с мадонной со старинной картины. Да что тут говорить – каждый жест ее, каждое движение или сказанное слово… Как она при расставании рукой помахала – раз-раз…
– Товарищ лейтенант… – перед столом появился Нечипорук и, старательно отводя глаза, невнятно буркнул: – Там это…
– Что «это»? – Миронов вскинул на бойца недовольный взгляд. – Что вы там опять натворили? Ну что ты мнешься, как девка красная?! Говори уж!
– Лейтенант, Мария погибла. Снайпер. Немецкий…
Глава 25. Май 1944 года. Месть
Прощаться с Марией лейтенант Миронов не пошел. Просто не смог, и все. Не получалось представить Машу мертвой.
«Не пойду… Для меня она в памяти навсегда живой останется – улыбающейся и машущей рукой. На прощание. Вот тогда мы, получается, с ней и попрощались. А сейчас не надо, не хочу…»
Алексей ходил, с кем-то разговаривал, что-то делал, но уже через полчаса не мог толком припомнить, с кем и что. Помощник начштаба по разведке из каких-то своих источников узнал о беде и в очередной поиск лейтенанту идти просто-напросто запретил – назначил командиром группы Яровца. Миронов к решению Вартаняна отнесся совершенно равнодушно – лишь молча пожал плечами, мол, да делайте вы что хотите…
Лешке в эти дни действительно было решительно на все наплевать – и на службу, и на весь паскудный мир, и на жизнь вообще. Больно было не только смотреть на живых, здоровых товарищей, на солнце и молодую зелень – больно было просто дышать. Словно в грудь непонятным образом попал здоровенный шершавый ком мерзлой земли…
Вроде кругом и были люди, свои в доску ребята, но Алексей, теперь уже окончательно осознавший всю горечь и непоправимость случившегося, вдруг ощутил такое жгучее и страшное чувство одиночества, словно в эти дни он оказался последним живым человеком на опустевшей и холодной Земле. Наверное, примерно так же чувствует себя ребенок, потерявшийся на огромном вокзале: кругом множество чужих, совершенно равнодушных лиц, и никому из них ты неинтересен и не нужен – всеми забытый, маленький, невероятно одинокий и несчастный человек. Нечто похожее в его жизни уже было – когда пришла похоронка на отца. Но сейчас… Сейчас Миронов вдруг понял, что, несмотря на всю любовь к отцу, бывшему для него единственным родным человеком на этом свете, боль новой потери жжет его гораздо сильнее. И Лешке не было стыдно – он был уверен, что отец понял бы и простил…
На третий день Миронова вызвали в штаб. Помначштаба, изучавший какие-то бумаги, разложенные на столе, выслушал доклад о прибытии, исподлобья бросил на лейтенанта неодобрительный взгляд и указал рукой на деревянную лавку:
– Садись, лейтенант! Думаю, нам есть о чем поговорить… Ты, случаем, не забыл, что у нас война еще не закончилась, что ты взводом командуешь? Ты на кого сейчас похож?! И какой пример подчиненным подаешь? В общем, я не замполит, мне долгие разговоры говорить некогда, да и не умею я… Миронов, по-человечески я тебя, конечно, понимаю. Но как командир просто обязан взять тебя за шиворот и дать хорошего леща! Пьешь небось?
– Никак нет, товарищ капитан, – холодно ответил Алексей, и это было чистой правдой, поскольку ни о каком «на помин души» он даже и слышать не хотел.
– Нет? – Вартанян с сомнением посмотрел на Миронова, задумчиво пожевал губами и решительно пристукнул ладонью по столешнице. – Тогда так – слушай сюда, лейтенант! Я так понимаю, что тебе сейчас на все наплевать: ты изнутри горишь и о мести думаешь, так? Можешь не отвечать – у тебя все на морде написано. Думаешь, почему я тебя в поиск не пустил? Да потому, что мне такой командир психованный не нужен! И сам ляжешь, и людей погубишь… Ты, лейтенант, знаешь, что в сорок первом сын самого – Яков Джугашвили – к немцам в плен попал? Теперь ты примерно представляешь, что товарищ Сталин тогда испытывал. И что, он все бросил, в кабинете закрылся и переживал? Нет, Миронов, он сцепил зубы и продолжил работу, ни на секунду не показывая своего горя. Весной сорок третьего немцы предложили обмен: Якова можно было вызволить, а фрицам отдать Паулюса. Товарищ Сталин твердо заявил: «Я солдата на фельдмаршала не меняю!» И точка, понял?! Я бы так не смог – а он смог! Потому что он – Сталин! Разве народ его осудил бы? Нет, не осудил бы. Но он решил, что не годится освобождать одного сына вождя, когда в плену страдают тысячи красноармейцев – они ведь тоже чьи-то сыновья, отцы и братья. Мог освободить, но не стал! Вот настоящая сила, понял, лейтенант?! В общем, я тебе так скажу: хочешь – напейся! Авось отпустит маленько. Хочешь – иди в поиск один. Я лично разрешаю! Вырежешь пару пулеметных расчетов – может, и полегчает. Смотри сам! Даю тебе сутки – вроде как отпуск. Ну, или как получится – черт с тобой. Но чтобы в следующий раз я видел перед собой лейтенанта Миронова, боевого командира и мужчину, а не убитого горем сопляка! Все, иди с глаз моих – смотреть противно…