Александр Терентьев – Из штрафников в разведку (страница 21)

– Вот и молодец! На-ка, хлебни – тебе сейчас полезно, – Прохоров протянул Алексею флягу. Миронов машинально сделал большой глоток, задохнулся, на глазах выступили слезы – спирт во фляге лейтенанта был неразбавленный. – Ты выдыхай, выдыхай… Ты все сделал правильно, даже и не думай, понял! Эх, Леха, Леха, мягкое еще у тебя сердце, а для войны надо, чтоб как сталь, как камень! Ты вот вроде и повидал уже немало, а все равно нет в тебе жесткости настоящей, мужичьей, понимаешь? Ты просто пойми и запомни: мы ведь не генералы, что в штабах сидят, в карту чистеньким пальцем тычут и чаи с коньяками попивают. У них своя работа, а у нас – своя. Мы простые чернорабочие на этой войне! Это нам достанется вся кровь, пот, грязь и дерьмо, вся пахота черная. Ну, работа наша такая! И я хочу быть в каждом из вас уверен, как в себе самом, понимаешь? Мы все – это один кулак! Крепкий и надежный… Ну, полегчало чуток?

– А вы вот так каждого… проверяете? – понимая, что лейтенант кругом прав, через силу выдавил Алексей.

– Да ты сдурел, парень! – Прохоров вдруг легко рассмеялся и хлопнул Миронова по плечу. – Где ж я вам столько полицаев возьму? Считай, что тебе просто повезло – редко кому выпадает случай вот так проверить себя на «смогу – не смогу».

– А если бы я… не смог? – нетрезво усмехаясь, спросил Лешка.

– Тогда вылетел бы из моего взвода и отправился в обычную пехоту! – уже совершенно серьезно ответил Прохоров. – Я же ясно сказал: гнилые гимназисты мне не нужны! Все, некогда нам разговоры пустые говорить – надо убираться отсюда. Дукин! Дукин, ко мне!

Дверь сарая скрипнула и в проеме появилась темная фигура. Бросив мимолетный взгляд на лежавший на земляном полу труп, Дукин буркнул что-то вроде «да тут я!» и вопросительно посмотрел на командира.

– Грузите гадов на телегу – сейчас поедем! – распорядился Прохоров. – Да прикройте их рогожей какой-нибудь или сеном. Я сейчас с хозяйкой парой слов перекинусь и приду. А вы пока все приберите – и во дворе, и здесь. Чтоб ни мусоринки лишней не осталось, понял?!

– Так точно, командир, все сделаем в лучшем виде! – без видимого усилия взваливая на плечо труп Серого, заверил лейтенанта Дукин.

Пока разведчики грузили на телегу и маскировали трупы полицаев, Прохоров подробно расспрашивал Надежду, каким путем удобнее и безопаснее добраться до станции и как отыскать там нужного человека.

– Тебе, конечно, было бы лучше исчезнуть вместе с ребятишками на недельку, – уже прощаясь, чуть виноватым тоном сказал лейтенант, – но ты говоришь, некуда вам… Ты уж прости, что так получилось. Если спросят, мол, не были ли они у тебя, скажи так: были, самогонки взяли и дальше поехали. А куда, мол, и знать не знаю! Трупы никто не найдет – это я тебе обещаю! И это… там, в сенях, на сундуке старом ребята вам кое-что из продуктов оставили – хлеб, консервы. Ты их подальше прибери – мало ли кто чужой увидит, расспросы начнутся, то-се… Спасибо тебе! И прощай – вряд ли когда свидимся…

– Прощай, и храни вас Господь, – Надежда вдруг всплеснула руками и метнулась куда-то за печку. Тут же вернулась и, слабо улыбаясь, протянула лейтенанту немецкую, обтянутую сукном флягу: – Гостинец вам – выпьете когда с устатку, да меня вспомянете. Ты не сомневайся – хорошая, сама гнала. Ну, беги, беги – вон твои ждут уже…

Прохоров торопливо кивнул и выбежал из дома. Через десять минут ничто уже не напоминало о случившемся на хуторе – только из леса доносился затихающий размеренный скрип тележных колес.

Глава 15. Октябрь 1943 года. В тылу врага

– Да где же это чертово болото? – вполголоса матерился Прохоров, обеспокоенно посматривая на часы и прислушиваясь к громкому фырканью лошади и мерзкому поскрипыванию колес – лейтенанту казалось, что предательский звук разносится на всю округу. – Пора бросать нашу кавалерию, пока не засыпались к чертовой матери! Тоже мне хозяева – телегу лень было смазать! Нам к вечеру до станции еще добраться надо, а мы все с этими дохлыми гадами по лесу катаемся. Навязались на нашу голову!

– Лейтенант, по-моему, вон там вода поблескивает. – Ахатов махнул рукой в сторону от заросшей, давно не езженной лесной дороги, по которой двигались разведчики. – Сыростью явственно пахнет – точно говорю, здесь это! Сворачиваем?

– Думаешь? Ну, давай гони туда, – согласно кивнул Прохоров. – То, не то – какая нам разница?! Лишь бы поглуше и поглубже. Сил уже нет за этой труповозкой тягаться!

Небольшое лесное озеро с заболоченными берегами, прятавшееся в густых зарослях ивового кустарника, ольхи и березняка, как нельзя лучше подходило для задуманного: здесь, по словам Ахатова, запросто можно было целую танковую дивизию утопить, и никто не смог бы отыскать ее и за сто лет.

– Значит так, товарищи бойцы, – Прохоров с наслаждением затянулся самокруткой, с шумом выпустил голубоватое облачко дыма и распорядился: – Миронов и Ганевич – в боевое охранение! Один по дороге вправо на сто метров, второй – влево. И ухо востро держать, не спать! Ахатов, выпрягай скакуна нашего! Трупы в болото, телегу разобрать и туда же! Хомут, чересседельник, вожжи – все утопить! Да, и с трупами – чтоб ни один мне не всплыл потом!

– А как сделать, товарищ лейтенант? – неожиданно заинтересовался Миронов. – Ну, чтоб не всплыли? Камни привязывать, что ли? Так тут и камней-то вроде нет ни одного.

– Миронов, ты уже в охранении службу должен нести, а ты мне тут вопросы задаешь! – недовольно сплюнул Прохоров и, снова затягиваясь махорочным дымом, снисходительно пояснил: – Объясняю: чтоб мертвяка не раздуло и он не всплыл, как поплавок, надо брюхо ему вспороть! Ну, сильно полегчало, любознательный? Тогда дуй на пост! Гимназист, мать твою…

– Командир, а с лошадью что? – неуверенно спросил Ахатов.

– Ну, что-что, – раздраженно нахмурился лейтенант, – и конягу туда же, а куда ее еще!

– А может, отпустим, а, товарищ лейтенант? Жалко ведь животную. Да даже если и найдут ее, то уж лошадь-то никак на нас не донесет! Не выйдут через нее на наш след фрицы – точно вам говорю!

– Ладно, черт с вами, – чуть заметно улыбнулся Прохоров и махнул рукой: – Валяй, отпускай!

…Через полчаса на поверхность темной торфяной воды с шумным бульканьем поднялся и лопнул последний воздушный пузырь – вместе с ним исчезла и всякая память о троих полицаях, нашедших свой последний приют в диком болоте. И была, была в этом какая-то необъяснимая высшая справедливость. После ухода достойного, хорошего человека и память о нем остается у людей добрая. Здесь же от мужиков, примеривших на себя форму предателей, карателей и пособников врага, остался лишь слабый всхлип вонючего болотного пузыря – по заслугам и честь…

Невесть откуда появившаяся сорока, деловито вертевшаяся на макушке худосочной березки с остатками пожухлой листвы, озабоченно склонила голову, с любопытством наблюдая за странными людьми, возившимися у воды. Повертелась и вдруг возмущенно затрясла длинным хвостом и застрекотала на весь лес, подавая сигнал тревоги.

– А ну, цыц, дура! – Прохоров вскинул голову, неодобрительно посмотрел на сороку и шутливо погрозил непоседливой птице кулаком. – Разоралась! Ты советская сорока или как? Вот и помалкивай, а то я тебе хвост выдерну и головенку сверну!

Сорока, видимо, обиделась, поскольку тут же выдала новую стрекочущую очередь, отдаленно напоминающую суховатый треск немецкого автомата, и улетела.

– Самая предательская птица в лесу, – со знанием дела заявил Дукин, провожая сороку насмешливым взглядом. – Как увидит человека, так сразу на весь лес растрезвонит. Лейтенант, это вы из-за нее свой автомат немецкий «сорокой» дразните? А что, и правда, похоже!

– Из-за нее, красавицы, из-за нее, – думая о своем, рассеянно ответил Прохоров, озабоченно посматривая на часы, и скомандовал: – Быстро возвращай Ганевича с Мироновым – пора двигать отсюда! И так сколько времени провозились… Всем привести себя в порядок – через пять минут выступаем!

…Ходьба и бег по пересеченной местности – занятие не для слабых. Обычный мирный грибник может, конечно, без особых усилий и мучений пройти за день и десяток, и другой километров, без спешки и нервотрепки собирая крепенькие боровички, подосиновики и прочие сыроежки. Да все это с перекурами, с отдыхом, вдыхая вольный лесной воздух, вкусно пахнущий осенней грибной свежестью.

Разведчикам, проникшим в тыл врага, некогда любоваться красотами природы – другие у них заботы. Не дать себя обнаружить, в кратчайшие сроки выполнить поставленное командованием задание и вернуться в часть – желательно всем и хорошо бы живыми и здоровыми. К сожалению, так бывает не всегда, и из разведвыхода часто возвращаются не все. Иногда не возвращается никто.

Миронов бежал в середине цепочки разведчиков, привычно уклоняясь от хлещущих по лицу веток, внимательно поглядывал под ноги, чтобы не споткнуться о камень или корни деревьев, и думал о войне. Прав лейтенант, тысячу раз прав, прикидывал Алексей, война – это просто черная, тяжелая и грязная работа. Да ты ведь и сам давно это понял – в первые же дни на передовой…

Лешка бежал, обливаясь горячим потом, а в голове вертелись обрывки воспоминаний, которые теперь виделись ему совсем в другом свете. Теперь он понимал, почему отец тогда, двадцать второго июня, в минуты, когда Молотов читал по радио обращение к советскому народу, в ответ на дурацкое Лешкино ликование измерил его неприязненным взглядом. Теперь Алексей понимал, почему в первые дни на передовой ему казалось немного странным и отчужденным выражение глаз тех, кто уже побывал в настоящем бою, кто видел реальную войну, а не ту, что изображают в кино или описывают в газетах. Просто в глазах фронтовиков было знание – они уже видели, знали и на своей шкуре испытали то, о чем обычному нормальному человеку и знать-то не следовало бы, о чем нельзя рассказывать, что невозможно объяснить человеку не воевавшему, поскольку есть на свете вещи, которые можно понять лишь тогда, когда ты сталкиваешься с ними непосредственно, вживую, когда пропускаешь их через свои мозг и кровь, когда прочувствуешь все через личную боль, страх и страдание…