Александр Терехов – Окраина пустыни (страница 2)
И он осторожно подался назад, прикрыв глаза, будто нес от чернильницы перо, боясь сронить каплю.
— Ба-бах!
Грачев резко дернулся, бухнувшись головой о стену и шкаф, мигом вспотев.
Шелковников просиял. Он стоял буквой «эф» и даже насвистывал.
— Это я. Ну как там? Глубоко?
И хохотнул, утирая пальцем под носом.
— Наблюдал за тобой и вспомнил, ха-ха… У нас на призывной комиссии… Парнишка такой. Ему сестра в халате говорит: раздвиньте ягодицы. А сестра такая: губки, глазки. Он раздвинул, нагнулся — она смотрит. А он повернулся и спрашивает: «Ну как там? Не видать моей деревни?»
И он пустил свой отрывистый смех жестяными тарелками в потолок — они разбивались над головой и стекали крошевом по углам.
Грачев медленной рукой вел по лбу — пот, мокро, все стучит внутри.
— И ты… Как медсестра, в зад, верно?
Еще он быстро глянул Грачеву через плечо, мыкнул:
— Ну да, живем мы, конечно, — и ушел к себе, читать. Он собирался качать мышцы, ему надо было знать все про диету.
Грачев подождал непонятно чего и прошел следом.
— Ну что?—как спросонья буркнул Шелковников. — Денег нету. Я читаю. Видишь же.
— А что она ему сказала?
— Кто?
— Медсестра. Тому парню. Который на комиссии.
— А, отправила его на освидетельствование в психушку. Чтоб не шутил. Понял? Я думаю — может, и тебя туда? Подумай. Когда уйдешь — дверь прикрой.
— Я давно хотел тебе сказать, что ты скотина, — скучно выговорил Грачев. — Я три года хочу тебе это сказать. У тебя та часть, что жует, в два с половиной раза больше, чем та, что думает. Цени. Этого тебе никто нс скажет.
Шелковников поглаживал грудь, где у него через определенное время начнет прорастать и наливаться курганами сила, и отвернулся в сторону, к стене— там на плакатах напрягались скользкие и разлапистые, как коряги, культуристы,
— Иди поспи, — почти шепнул он. — Или выпей. Мли поплачь ночью в подушку. Ведь болыне ты ничего не можешь. Береги горло от крыс — отгрызут. Мумия!
И еще крикнул через стену:
— Там в ванной, в стакане — не вода. Это растворитель, пятна чистить. Смотри не хлебни, понял?
Грачев кулаком пхнул дверь, пюозирался и, ломанув стеклышко, ткнул твердым пальцем кнопку пожарной сигнализации: ну!
Он топил в стену этот черный глаз, чувствуя, как смертно бьется он, тяжелой кровью стукаясь, стучась в палец, наружу: так, так, так…
По длинному коридору худосочный сквозняк перекатывал свалявшуюся в комья пыль, и все спали, только в читалке, на другом краю, громко, как в лесу, перекликались люди, — сирены не было.
Он отпустил кнопку, хмыкнув: тихо, так тихо и пошел, шлепая танка-ми, бросив за спину понапрасну погибшее стеклышко —оно клюнуло стену и сухо и длинно скользнуло в пыль…
Администратор отсутствовал. Из читалки бросали комки бумаги, целясь в бумажный мешок. Сухим костром пыль подлизывала стены.
Грачев постоял у читалки, подышал и крикнул неприятным голосом:
— Администратор тут?
Из читалки вылезла задом толстоногая аспирантка, вытянув за собой сильными рывками коробку из-под телевизора, набитую мусором. Коробка упиралась, но аспирантка живо смяла ей бок — и отшвырнула к стене,
— Нету, — отчеканила она, подтягивая пузатые штаны к низкой груди. Майка у нее была с алым мотоциклистом, тот мчался, застряв шлемом как раз в ложбинке.
Она стукнула ногой по коробке, не отозвавшейся, и крикнула в читалку, усилив, будто свитую из канатов, шею:
— Симбирцев, может, хватит? Передых?
Грачев продрался впритирку к ее округлым штанам в читалку.
— Да нет там администратора! — гаркнула ему вслед.
В читалке, застеленной одеялами оконного света, у открытой морозной форточки столбом торчал Симбирцев, близоруко морщилея в тетрадку — очки лежали на столе, лягушачьи уставившись в потолок.
— Ну? Убедился? Теперь — все ? Иди, — махнула сильной рукой тащившаяся за Грачевым аспирантка, — Ну иди-иди.
Грачев уселся получше на скользкую крышку стола, не спуская глаз с аспирантки, — ее основательный, пористый нос опалял возмущенным дыханием потную губу, чуть заштрихованную пушком.
— Ну, ну не мешай ты, будь человеком, а? — попросила она убеждающе, зацепив ладонью воздух.
— Что? — звонко выпалил Симбирцев и нотянулся за очками, макнул в них лицо и по-куриному дернул голову вперед. — А? Ого, Грачев. Это Грачев, Нина. Привет!
— Привет.
— Даже в столовой тебя не вижу. Ты и не ешь, быть может? Все спишь? Это — Нина Эдуардовна, а это вот — Грачев.
Грачев кивнул, предварительно соскользнув со стола, и забрался обратно. Аспирантка с ожесточением терла пальцы, вычищая пыль.
Симбирцев размеренно, словно считая шаги, походил, строго взглядьн вая на покорно сникшето Грачева, как на подследственного, и официально промолвил:
— Я действительно очень давно тебя, братец, не наблюдал. Все спишь? Или — лежишь и обдумываешь? А? Ну скажи.
Аспирантка встрепенулась, нервно чмокнув губами, и проговорила:
— Так. Мы работаем сегодня еще? Так. Или — уже всс?
— Ни-на! — воскликнул Симбирцев, —милая Нина! Сейчас. Безусловно! Безусловно — да. Работаем! Мне и так ведь, слов нет, неловко, что вот на ваши плечи, женские плечи, падает, так сказать, этот труд. Среди этой пыли. И грязи. Скверно! Я даже не знаю! Если бы не вы!
— Ну ладно, — буркнула Нина, смягчившись. —Я пойду. Так. Там покурю, позовете.
— Я даже не знаю, как мне вас, —вдогон попричитал Симбирцев, обернулся к Грачеву, вгляделся и спохватился, —ах, да… Итак: спишь или все же — обдумываешь? Я думаю, что прав я в своей догадке? Да? Ведь неспроста… ты? Да. Можешь не отвечать. Для меня — ясно. Не-со-мнен-но. Точно так. Но, братец, если даже то, что с тобой, —это просто так, и спишь, то я готов завидовать тебе. И таким, вот Шелковникову, к примеру. Если вы — вот так, и больше вам ничего не надо — значит, вы знаете о жизни что-то такое, чего я не знаю. Что позволяст нс замечать ни жизни, ни смерти. Может статься — это счастливей. Хотя я не счастья, как ты понимаешь, ищу.
Он снял очки и, сжав их, как мертвую стрекозу, продышал прямо в щеку Грачева:
— Но все же. Вот так жить… И ничего не меняя?
— Ну почему же, — Грачев зажмурился от зсвка. —Вот сегодня как раз я решил многое изменить. А чем это вы тут занимаетесь, ребята? Что созидаете? Летучий штаб оперативного отряда? Склад одноразовых шприцов? Самоокупаемый публичный дом на базе рабфака и первого курса?
— Видишь ли, — серьезно объяснял Симбирцев. — Мыслится такая штука — некий культурный неформальный центр как интегрирующее начало будущей независимой ассоциации студентов и молодых ученых, то есть база нового поколения, обладающего совершенно широкими, что ли, нравственными границами на основе свободы. И только на основе свободы. Которые смогут оторваться от всего, чистые. Ядро будущего дерева общества. Мы расшевелим всех, —он довольно рассмеялся, и очки его заблестели, —мы собьем этот жир! Разбудим сначала наших, потом закру-тится. И пойдет — кругами по воде. Хватит, думается, терпеть общий сон. Ждать больше нечего, от прошлого мы рванули уже достаточно далеко. Народ же гибнет. Мы тут разбираемся, а ты знасшь, между прочим, что здесь сплошь бутылки да, извини меня, презервативы… Скверно! Сгореть со стыда перед Ниной можно, честное слово… Знаешь, сколько она для меня делает…
— И я бы на твоем месте ее отблагодарил, —у Грачева лодочкой на губах качнулась узкая усмешка, — да, скопленья… — он нагнулся к полу, разгребая бумажную кучу, оглядываясь на смутившегося Симбирцева. — А ты по-прежнему? Братец? Лекции на заводах и фабриках? Доклады в научном обществе? Ученый совет. Борьба за чистоту в буфете. Контроль над парткомом. Контролирусшь? И красный диплом? В партию ни в какую не вступил?
Симбирцев протирал краем майки очки, показывая впалый живот.
— Мы за беспартийное общество, — пояснил он, — партком меня уже не волнует. А что касастся диплома… То ты же знаешь, сколь ничтожно для меня значение… Что с тобой?!
Грачев швырнул от себя пыльную синюю тетрадь и как-то всхлипнул, вздернув плечами, его шатнуло, как на ветру.
— А? — испуганно побледнел Симбирцев.
— Вот. Вот это.
— Что? Это? — нагнулся Симбирцев к тетради. — Это? Да? Да черт его знает, конспекты, что ли, чьи? Да что с тобой такое?
— Что вот это, что вот это, вот это, — спешил горячо Грачев и показывал на обложку. — Вот это!
— Да конспекты это чьи-то! — громче, громче повторял Симбирцев, — ты можешь сказать? Сказать ты можешь? Меня-то зачем толкасшь? Да ты кончишь ломаться, черт тебя раздери!
— Что вон там на обложке! Что вон там на обложке?! Ну-ну, вот на пыли! Ну ты, очки свои протираешь, нет?!