Александр Телегин – Работник ЦК. Рассказ уехавшего человека (страница 2)
– Да ты ещё и философ!
– Не глупее тебя, небось. У меня техникум.
– Знаю, что не глупее, потому и интересуюсь: зачем неглупый человек продаёт крышу с собственного дома.
– Тебе помочь хочу. Шёл мимо. Смотрю, у тебя с южной стороны шифер побит, а у меня скат на северную сторону тополями закрытый. Почему хорошему человеку не помочь?
– Да ладно тебе! Полно врать!
– А если знаешь, чего спрашиваешь… Скажи просто: да или нет?
– И за сколько продаёшь?
– Сколько дашь, за столько и продам. Только водкой или самогонкой!
– За литр водки пять листов. Пойдёт?
– Полтора хоть дай.
– Да я нисколько не дам, просто интересуюсь, почём люди крыши продают.
– Издеваешься? А вопрос не простой. Оох, не простой! Вот сенажные башни стоят. Я хоть и пьющий, но знаю, что они полмиллиона стоят на те ещё деньги, на советские. Так? Ты бухгалтер, скажи: так или не так?
– Допустим, так.
– Зачем они нужны? Директор как их построил, так они и стоят без дела. Электродный завод построил! Зачем? Вон он стоит: окна вчера из него повышибало. Дурак он, директор? Да нет, не дурак. Просто у него нормативы! Получил совхоз миллион прибыли: двести тысяч отдал на расширение производства, сто тысяч на соцкультбыт, ещё там на что-то. А если нам не надо нового производства, новой техники, пятого, десятого? Но на другое пустить нельзя – государство заберёт. Почему нельзя? Никто не знает: нельзя и всё. А если бы он эти миллионы зарплатой нам выдал?! Получали бы мы по пятьсот рублей в месяц. Я бы дом построил – кирпичный, с высокой крышей. И другие бы построили, и были бы здесь одни каменные дома, рядом гараж, в нём автомобиль… Мы б за такую Советскую власть зубами пошли драться. А что имеем? – Как жили в домах, что целинники построили, так и живём: они уже развалюхами стали. Получишь сто двадцать рублей: что купить? На дом не хватает, на автомобиль не хватает, шубу бабке – не хватает, а на водку – в самый раз. Хочешь, не хочешь – купишь её и нажрёшься, как свинья. А потом и привыкнешь: «раз свеча, два свеча, а там и сума на плеча», – как говорила моя бабушка. Так за что драться: за башни? За электродный завод? На хрена они мне нужны!
– Не пойму только какая такая глубокая связь между башнями и твоей крышей.
– А такая, что я алкаш, а алкашом меня сделало государство. Я тебе крышу продаю, оттого что корёжит меня и позарез надо выпить – понял?
– Государство тебя алкашом сделало! Почему меня не сделало?
– Потому что ты – это ты, а я – это я. Так не купишь шифер?
– Не куплю.
– Таа-ак… – он помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. – А выпить-то мне сегодня обязательно надо… Пойду к кому-нибудь другому: всё равно найдётся, кто купит.
Прошло не так уж много времени – только-только закончился рабочий день – и к дому Дзюбы подъехали белые «жигули» с разбитым ветровым стеклом и с прицепом. Это была машина Вольфа Никодимыча. Из неё вылезли хозяин и Николай Павлович, зажимавший горлышки трёх бутылок, заткнутых бумажными пробками.
Я вышел за калитку, чтобы поздороваться с коллегой.
– Поехал, понимаешь, вчера за травой, только выгнал машину из гаража и началось… Такие страсти! Ведь туча прямо на меня! Ну сам видишь, – он дотронулся до двух пластырных крестиков на лысине. – Беда, беда… И огороду конец… Что кушать будем – ума не приложу. Голод, голод грозит.
– Так ты что приехал-то? Неужели за шифером?
– А! Так он и тебе предлагает? У него так много шифера?
– Да нет. Я-то отказался. А ты, значит, решил взять? А хорошо ли это, мой друг?
– А, а, а…, – начал заикаться Никодимыч, – а что плохого? Мне предлагают, я, понимаешь, беру. Не краду, не граблю, он сам даёт. Нет, ты прикинь: стекло разбито, надо покупать, а оно, знаешь, сколько стоит? Крыша негодная, шифер дорогой. Дождь пойдёт – потолок обвалится, надо будет ремонт делать. А денег совсем нет. Как быть? Положение безвыходное. Да, безвыходное, безвыходное положение. Надо спешить, спешить, спешить!
И Перемёткин юркнул в калитку Николая Павловича. Я пошёл домой, а когда повернулся, увидел, как Вольф Никодимыч с Дзюбой рысью несут к прицепу сложенные стопкой листы шифера, а за ними с руганью бежит Дзюбиха – жена Николая Павловича:
– Ирод, алкоголик чокнутый! Что же ты делаешь! Убирайся к чёрту! Чтобы духу твоего не было! Зачем ты мне такой нужен! Всё ведь пропил! Ой, люди! Ну вы посмотрите, что он делает! Пропивашка проклятый!
Я не стал смотреть конец этой драмы, а пошёл делать свои дела. Немного денег у меня было, совместно с соседом Иваном Ивановичем и его молодым сыном Антоном, с которыми я жил в двухквартирном доме через стенку, мы купили шифер, стекло, и в следующие два дня залатали нашу общую крышу и застеклили разбитые окна, слушая рыдания гармошки и надрывную песнь Николая Павловича:
А под окном кудрявую рябину
Отец срубил по пьянке на дрова…
Не помню, сколько времени прошло: недели две, может меньше. Картошка на огороде пустила новые побеги, и жители чуть вздохнули: картошка будет. Мелкая, но будет. Может даже капуста. А без огурцов и помидоров проживём.
В один из этих дней нам с женой привезли дрова. До окончания отпуска мне надо было их переколоть и сложить поленья в дровянике. Этим я и занимался, когда пришёл Николай Павлович. Мы сели в тени на две самые большие чурки. Из стайки пришёл с мышиной ловли усталый Васька и лёг против нас: одним глазом уставившись на меня, другим на моего гостя.
– Видел, вчера по телевизору: комета на Юпитер упала,2 – сказал грустный сосед.
– Видел.
– И что будет?
– Да ничего.
– А я думаю, наш град с той кометой как-то связаны. Хотя, чёрт с ней, с кометой, дай двадцать рублей похмелиться.
– Поколи десять чурок, дам.
– Что ты! У меня поясница болит.
– А просто так не дам.
– Жалко. Что же продать? Нечего. Может всё-таки дашь?
– Нет, не дам.
– Ну ладно. Пойду. Мне ведь сегодня всё равно выпить надо. Я найду, только сделаю что-нибудь поганое.
– Ты, Николай Павлович, объясни мне: неужели ты не можешь совладать с собой? Ведь ты человек.
– А что такое человек? Я человек, ты человек, Вольф Никодимович человек. А суть у нас одна и та же: в каждом есть и зверь, и человек. Только количество разное, от этого и мы разные. Во мне больше зверя, поэтому я такой гад. И с этим ничего не поделаешь. Животное во мне всегда верх возьмёт. В тебе человека больше, оттого ты думаешь, что можно с собой совладать. Не-е-ет, не поймёшь ты меня.
– А ты пробовал совладать?
– И пробовать не стоит. Знаю, что не получится. Да и ты… Это смотря с какой стороны на тебя смотреть. Может ты не меньшая сволочь, чем я. Ладно, пойду.
На следующий день прибежала жена Николая Павловича:
– Люди добрые! Пойдёмте, посмотрите, что он сделал! Ой, господи! Да за что ж мне такое наказание! Пойдёмте, пойдёмте.
Я пошёл.
– Не убейтесь здесь, – сказала она, открывая дверь на веранду. – Видите? Он, паразит, пьяница проклятый, пол пропил. К дочке в гости вчера ездила. Прихожу, а пола нет! Ой, как жить, как жить?
Половиц на веранде, действительно, не было, остались одни лаги, и с крыльца надо было пробираться ко входной двери или по лаге, или прямо по земле.
– Дощечка к дощечке, ни одной щёлки! Ой, тошно мне, ой, лишенько!
Она, кряхтя, спустилась в сенки, а я, балансируя как канатоходец, пошёл по лаге, открыл дверь и прыгнул в прихожую, затем помог залезть вслед за мною Дзюбихе.
Николай Павлович в майке, с растрёпанными волосами, сидел на кухне у печки и курил в дверку.
– Вот он сидит, паразит! Что доволен, сволочь! Пропивашка чокнутый! За две бутылки пол продал! Такой пол был! Дощечка к дощечке! Каждый год красила. А он две бутылки в горлотань свою проклятую залил и оставил меня бедную по брёвнышкам ходить на старость лет! – Дзюбиха заплакала, схватила половую тряпку и перетянула мужа по спине.
– Дура! – возмутился взметнувшийся Дзюба. – Что ты понимаешь! Я откуда вышел? Из животного царства! Я животное! Инстинктом живу. Виноват я что ли! Мне нужно было выпить. Дал бы он мне двадцать рублей, – он кивнул на меня, – цел бы был твой пол. Я чуть-чуть человек! Человеком, может, только через тысячу лет стану! Один я что ли такой? Все такие. И ты животное! Только по-своему. А пол – не велика важность! Без пола проживём.
– Вы послушайте, люди добрые, что этот дурак говорит! Ой-ёй-ё-ооооо… Ну за что меня Бог наказал таким муженько-о-ом!? – выла Дзюбиха. – Через тысячу лет человеком станет. Тысячу лет жить собрался!
– Ой, дуура! Да не я, как Дзюба, а человек вообще, как вид! Да что с тобой говорить!
– А пол то он кому продал?
– Да этому… Пере… пере… мёткину, проклятущему.
– Да зачем же ему бэушные половицы, кому он их продаст? – Я был искренне удивлён.
– Да продаст кому-нибудь, он и с г… плёнку снимает.