Александр Телегин – Последний адюльтер (страница 1)
Александр Телегин
Последний адюльтер
В прохладный солнечный день в самом конце лета я сел в автобус, отходивший, в К… Моё место было предпоследним в левом ряду. У окна сидела женщина лет тридцати пяти.
– Разрешите?
– Пожалуйста, ваш билет вам разрешает.
«Красивая!» – подумал я, садясь рядом.
Забыв о приличиях, ещё раз взглянул на неё. Чистое белое лицо с правильными чертами; высокий лоб, блестящие чёрные волосы, собранные в тяжёлый хвост на затылке; большие тёмные глаза, тонкая морщинка под ними, вероятно, наметившаяся от частых улыбок; чёрного бархата брови вразлёт.
На женщине была лёгкая белая куртка, на коленях лежала сумочка, которую она придерживала правой рукой, а левым плечом она прижималась к окну.
Некоторое время мы ехали молча. Автобус поминутно останавливался и подолгу стоял в послеобеденных пробках. Женщина смотрело в окно, и я видел только смутное отражение её лица на стекле. Мне показалось, что в глазах у неё застыло что-то очень горькое.
Впереди нас сидел подросток лет пятнадцати. В ушах у него торчали наушники от плеера, и он раскачивался в такт одному ему слышной музыки.
В автобусе были свободные места, соседние сидения в правом ряду были свободны.
Мне очень хотелось поговорить с незнакомкой, не обращавшей на меня никакого внимания. Я наконец решился и спросил:
– Вы далеко едете?
– До К… А вы?
– И я туда же.
Она посмотрела на меня и улыбнулась. Морщинка резче обозначилась под глазами. Мне показалось, что из её чуть прищуренных тёмно-серых глаз на меня полился тёплый свет.
Что-то волнующее, радостное шевельнулось у меня в груди, и захотелось, не отрываясь, смотреть в её глаза.
– Вы живёте в К…? – спросил я только для того, чтобы она снова не замолчала и не отвернулась к окну.
– Я там жила, но сейчас живу в Городе.
– Наверное, у вас в К… остались родственники, и вы едете к ним в гости?
– Нет, я еду по другой надобности. Год назад у меня умерла мама, и я еду продавать её квартиру. А вы, простите, зачем едете?
– Меня выперли с работы. В К… надеюсь найти новую.
– За что же вас выперли? Вы не похожи на пьяницу и нарушителя трудовой дисциплины.
– Вы угадали. Я действительно не пьяница и не нарушитель. Дело в том, что я работаю врачом, а в нашей профессии всегда есть причина, чтобы создать подчинённому невыносимо лёгкие условия. От нас требуют выполнения планов. Требуют, чтобы мы зарабатывали деньги для больницы. Каждую пятиминутку только и слышишь – деньги, деньги, деньги! Почему мало посещений?! Вы мало зарабатываете денег для нашего учреждения! Покажешь больше посещений, – обвиняют, что плохо ведёшь профилактическую работу – «Почему растёт заболеваемость? Почему мало диспансерных приёмов?» Покажешь снижение заболеваемости – скрываешь заболевших, создаёшь резервуар инфекций. Что бы ни сделал – всё равно виноват. Главврач у нас женщина. Она невзлюбила меня за что-то. Задолбала придирками. А у меня в К… друг-однокурсник работает главным врачом. «Приезжай, – говорит, – ко мне. У нас и президентские платят, и на полторы ставки могу устроить – будешь получать не меньше, чем в городе». Я и решил поехать. Друг-то не даст меня в обиду. Мне главное, чтобы не придирались и на душе было спокойно.
– Не позавидуешь вам. Хотя врачи бывают разные. Мне встречались и хорошие.
– Есть, конечно, и замечательные эскулапчики, но система их затюкала. Взбесишься от требований. Не успеешь к одним привыкнуть, ан новые тебе выставляют.
– Сочувствую.
– Спасибо. Нам ведь долго ещё ехать. Не мешает познакомиться. Меня зовут Валерий – Валерий Васильевич.
– А меня Катя.
– Екатерина! Замечательное имя. И так вам подходит. Будто специально для вас придумано. Вы где работаете?
Екатерина замялась:
– Вообще-то я сейчас нигде не работаю.
– Понимаю. У меня племянница тоже пока нигде не работает. Её фирма обанкротилась. А новое место трудно найти. Особенно с хорошей зарплатой.
– Нет, у меня другая ситуация. Я ведь… необычная женщина. Разве вы не заметили?
– Я? Заметил?! Что вы имеете ввиду?
– Ну… Как бы вам сказать…
– Впрочем, я заметил, что вы необычно… Нет, необыкновенно красивая женщина. Ничего другого необычного в вас нет.
– А вот это? – она отодвинулась от окна и чуть повернулась левой стороной.
Рукав её белой куртки был пустой.
– У меня нет руки.
– Екатерина… Простите.
– За что же мне вас прощать? В том, что у меня нет руки, вы не виноваты.
– Екатерина… Я потрясён. Нет, нет, не подумайте. Дело не в жалости. Простите, я понёс ахинею… Вы такая… Преклоняюсь перед вами… Простите, я ошеломлён и несу какой-то бред. Но это от восхищения, от… нежности…
– Ну что вы такое говорите?! Какое восхищение, какая нежность, вы ведь меня совсем не знаете!
– Да, да! Простите! Это так неожиданно. Я не смог сдержать чувств. Меня оправдывает только то, что чувства мои самые добрые.
– Я вас понимаю. Не переживайте. Вы меня нисколько не обидели.
Мы посидели молча. Катя смотрела в окно. Автобус шёл по мосту.
– Не правда ли красиво, Валерий? Голубое небо вверху и голубая Обь под ним. Мне бы хотелось написать такую картину. И лес на берегу. Как у Чехова, сосны с обнажёнными мохнатыми корнями.
– Напишите. Я далёк от живописи, но думаю, что главное в искусстве – это чувство. У вас оно есть, поэтому у вас получится. Попробуйте. Уверен, что вы научитесь рисовать одной рукой.
Екатерина повернулась ко мне:
– Мне так хочется делать что-то полезное!
– Делайте. Я буду болеть за вас. Надеюсь, вы пригласите меня на свою выставку?
– Вы будете первым, кого я приглашу.
– Какая вы хорошая. Вы правда не сердитесь на меня?
– Мне не за что на вас сердиться. Я ведь уже сказала.
– Тогда вы не должны сердиться, если я спрошу… Или не надо?
– Вы хотите спросить, когда и как я потеряла руку? – она посмотрела вокруг. – Никто нас не слышит?
– Нет, нет! В соседнем ряду места свободны, дальше две глухие старушки – они себя-то не слышат; мальчик впереди завис в плеере. Рассказывайте без опаски.
– Это случилось в пятницу первого ноября две тысячи девятнадцатого года. Мне было двадцать девять лет.
У неё перехватило голос, и она замолчала.
– Вам тяжело вспоминать? Тогда не надо, не рассказывайте.
– Отчего же не рассказывать? Я справлюсь. Вы первый, кто этим интересуется. И вы первый, кому мне хочется это рассказать, даже… Даже, если вы узнаете много неприятного обо мне.
– Вы никак не можете стать мне неприятны, что бы я о вас ни узнал.
– Ой Это совсем не так! Вам кажется! Я вижу, вы наделили меня всеми возможными добродетелями. Но… Женщина зачастую довольно грязное существо. Любящий мужчина… Вернее, мужчина, ослеплённый страстью, не видит эту грязь, но проходит время, страсть проходит, и проступает то, чего он раньше не видел. Большинство мужчин приходят в ужас, начинают ревновать женщину к её прошлому, иногда кончают лютой ненавистью. Чем сильнее страсть, тем страшнее ненависть.
– Нет, нет, вы не правы! Вы и грязь несовместимы…
– Возможно я неправа, но только в одном – наверное не все женщины такие. Может я так думаю, чтобы оправдаться перед самой собой. Но, зачем себя обманывать, я была такой – в этом не может быть сомнений. Правда, есть у меня робкая надежда, что сейчас я изменилась, после того, как заплатила за своё распутство ужасную цену – лишилась руки, моё тело обезображено, я стала калекой. Женщина-калека – это жутко, особенно, если женщина молодая.