Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 72)

— Хорошо, Коля, очень хорошо! Ты молодец. Сейчас ты уснешь глубже, глубже... Ты засыпаешь. Ты сосредоточишься, соберешься с мыслями. На счет «три» ты проснешься, ты откроешь глаза и расскажешь, что ты видел в последнем сне. Итак: раз... два... три!

И по какому-то наитию, давно отбросив «вопросник», просто забыв о его существовании, Баринов быстро спросил:

— Ты летал во сне?

Баринова опять, уже знакомо со времен памятного сеанса с Иваном Сивохо ударило откуда-то изнутри в затылок. Затуманилось в глазах, закружилась голова... Он закрыл глаза, но дымка не исчезла, сквозь нее проступила картинка — тусклая, черно-белая, нерезкая.

Он поспешил открыть глаза, однако тогда картинка накладывалась на панораму лабораторного зала, на сидящего перед ним через стол Банника.

Он снова плотно сжал веки, даже прикрыл для верности глаза руками, изолируясь от окружающей обстановки... Картинка быстро обретала цветность, яркость, контрастность — словно на экране настраиваемого телевизора. Только в отличие от телевизионной была стереоскопически объемна. Хотя по телевизионному нереальна и захватывающа.

Словно съемка велась с какого-то летательного аппарата.

...Он сидел, чуть наклоняясь, облокотившись на деревянный край кабины, а внизу проплывал лес. Хвойные и лиственные деревья покачивали вершинами, то сходились плотно, то расступались полянами. То там, то здесь виднелись небольшие каменистые отроги, а вот прямо под ним проплыло небольшое озерцо, а вдалеке у горизонта, если приглядеться, угадывалась излучина большой реки... И он с удивлением понял, эту картинку он «слышит», «видит» и «ощущает» целиком и полностью — синеву неба, прохладу и свежесть воздуха, бьющего в лицо, запах травы, хвои и листвы, солнечное тепло на лице и руках... и звуки — лесные, вольные, природные...

Опыта в воздухоплавании Баринов не имел никакого, но чувствовал, что высота полета сравнительно невелика, не то, что через иллюминатор Ил-18 или Як-40. Может быть, вертолет? Или спортивный самолет? Однако, ни шума двигателей, ни крутящихся винтов... И скорость небольшая, ну, скажем, как на мотоцикле...

Что ж это за аппарат такой?

Непонятно, совсем непонятно. Хотя, хотя... помнится, в восемьдесят втором или восемьдесят третьем молодежь из его института и некоторых других академических вдруг и сразу заболела дельтапланеризмом. В предгорье на базе воронцовского дома отдыха соорудили несколько сараев-ангаров, оборудовали на ближнем склоне стартовую площадку. Сами конструировали дельтапланы, сами их делали, сами испытывали и летали. Помнится, он с большим удивлением и даже восхищением наблюдал за полетами этих огромных птиц с человеком под крылом, но каждый раз тактично отклонял все приглашения попробовать подняться в воздух самому... Может, зря отказывался? Сейчас бы эти ощущения пригодились. И не исключено, что что-нибудь стало бы яснее и понятнее...

Вдруг аппарат словно споткнулся, дернулся и, наклонившись, резко развернулся вправо. Баринов услышал негромкий, сухой смешок — «Хе-хе-хе!» — и понял, что смеется он сам. А потом увидел большую поляну невдалеке, а на поляне пасущихся оленей. Стадо голов в пятнадцать-двадцать из самок с детишками возглавлял олень-красавец с рощей рогов на голове. Его рост с непривычного ракурса оценить трудно, однако, судя по рогам, широкой спине, раздутым бокам это был гигант. Хозяин здешних мест. Таких, наверное, даже медведь обходит стороной.

Аппарат снизился почти до верхушек деревьев, обогнул поляну и осторожно приближался к стаду, словно подкрадывался. А ведь действительно подкрадывался, понял Баринов, ведь заходит он грамотно, от солнца... Рука Баринова нырнула вниз, на уровень колена, нащупала то ли в корзине, то ли на полке большой камень-голыш, килограмма на полтора. И в тот момент, когда до оленя-вожака оставалось не более пятнадцати-двадцати метров, тот, в теле которого находился Баринов, изо всех сил швырнул голыш в ничего не подозревающее животное. Попал. Камень с глухим отчетливым звуком ударил по холке. Олень присел, дернулся и прыгнул — нелепо, некрасиво — вверх и вперед, в кусты, под деревья. Стадо замерло, потом заметалось в панике, запрыгало, бросилось врассыпную кто куда: кто за вожаком, кто назад, кто по сторонам... А тот, кем был Баринов, захохотал во всю мочь, захлебываясь гоготом, от восторга колотя внушительными кулаками по борту кабины перед собой — вот как понравилась ему эта немудрящая шутка...

Картинка начала мерцать, прыгать, сосредоточиться выборочно на какой-либо детали уже не получалось, и это раздражало больше, чем осознание полного непонимания увиденного.

Спокойно, спокойно... Это Баринов скомандовал уже себе. Не суетиться, не паниковать, ничему не удивляться. Получается, телепатические способности проявились все же у него, а не у Ивана, и не у Банника. Не могут они оба — и Иван, и Банник! — сразу и одновременно оказаться телепатами. Или же могут? Или все же это он, Баринов, «снимает» с их мозга картинки, образы, целые сюжеты... Уф-ф, бедная моя голова...

Баринов внутренне вздрогнул, дернулся, едва не потеряв контроль и над собой, и над перципиентом, и его словно выбросило из поднебесного солнечного простора в лабораторный зал, в кресло.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, снова вдохнул и выдохнул... Потом аккуратно принялся выводить Банника обратно, одну за другой отменяя данные ранее установки, пока не позволил ему выйти из гипнотического транса полностью и окончательно.

А дальше они словно поменялись ролями — пациент и гипнотизер, перципиент и индуктор.

Баринов сидел опустошенный, переводил дух, приходя в себя. Банник же, напротив, был бодр, энергичен, в прекрасном расположении духа. Очнувшись от транса, он только и спросил: «Ну, как?», не дожидаясь ответа, прошел в заднюю комнату. Появился с двумя стаканами, «Нарзаном» и на четверть наполненной бутылкой коньяка. Подходя, заявил громогласно:

— Ну, дожили ляхи, в холодильнике мышь повесилась! Ладно, я за вас возьмусь!

Тут же разлил коньяк по стаканам, пустую бутылку поставил у ножки стола.

— Давай, Павел Филиппович, за почин!.. Эге, Павел, да на тебе лица нет! — и спросил торопливо: — Что-то не так? Что случилось?

Отмалчиваться смысла не было никакого.

— Николай, на каком аппарате ты летаешь во сне?

Банник резко поставил стакан, едва не расплескав коньяк.

— С чего ты взял? Откуда знаешь? — Он буквально впился взглядом в лицо Баринова. — Ага, в сеансе, так?.. Достал-таки?

Баринов поднял стакан, сделал пару мелких глотков, потянул из кармана сигареты.

Не особо торопясь он прикурил, вырвал из блокнота чистый лист, свернул его фунтиком вместо пепельницы, стряхнул туда пепел... Банник стойко выдерживал паузу, даже не притронулся к своему стакану.

— Так что, колись, парень, — медленно сказал Баринов. — Теперь-то ты уж точно не отвертишься, выложишь все как на духу. И прежде всего — кто ты есть на самом деле?

Глава 17

1

— Надеюсь, теперь понимаешь, почему я никогда и никому не рассказывал полностью сюжеты своих снов — ни родителям, ни врачам, ни Кириллу Витольдовичу. Ни тебе. Скажешь «а» — неизбежно придется говорить «б», а этого, разумеется, я позволить себе не мог. Ограничивался десятком сцен, самых безобидных.

Собственно, все более или менее осмысленные сновидения вертятся вокруг трех сюжетов. Один тебе известен — африканский колдун. Героя второго я для себя называю Робинзоном Крузо. Как тот мужик очутился на необитаемом острове, не знаю, не видел. Островок маленький, километра полтора на три-четыре, наполовину скалистый, наполовину порос лесом. Болотце посредине, ручеек... С ним ничего интересного — труд, труд... бесконечный труд. Трудяга, каких мало. По времени, похоже, он жил гораздо ближе к нам, пожалуй, в начале-середине девятнадцатого века. На первых порах ходил в одежде из ткани, простой и незамысловатой, скорей всего матросской — рубаха с костяными пуговицами, штаны на пряжках и помочах, кожаные башмаки. Когда поизносился, начал плести из стеблей, лиан, пальмовых волокон. Нож у него был хороший — большой, складной, из отличной стали. А питался, стыдно сказать, черт знает чем — какими-то плодами, корешками, моллюсками, жучками, гусеницами. Крысы еще там водились, но ими он брезговал... В общем, типичный Робинзон! Кстати, выбраться с того острова он почему-то не пытался, наверное, все его там устраивало. И особо распространяться о нем не стоит.

Я уже говорил, что сюжеты собирал по крохам, по обрывистым клочкам многих и многих снов, так что на связности рассказа внимание не акцентируй.

Сюжет третий. Похоже, жил я тогда где-то в верховьях Дона, похоже, еще далеко до нашествия татар, до христианства, и звался Соловьем-разбойником... Нет, это я опять же для себя его так назвал. Почему? Да потому как умел летать и промышлял грабежом и разбоем. А может, называться мне нужно пушкинским Карлой из «Руслана и Людмилы», скорей всего, та же сволочь... Но этот сюжет складывается туго, слишком мало информации — все обрывочно, фрагментарно, нечетко. Могу с уверенностью утверждать: жилище его было на высоком утесе — просторная рубленая изба из бревен, пристроена к большому гроту. Жил один. Не пахал, не сеял, не охотился... Ну и главное. Летал он, то есть я — только не смейся! — в ступе.