Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 27)
3
Проводив Лизу домой во Фрунзе, Баринов после почти недельного перерыва появился в НИИ.
Праздничная, приподнятая обстановка здесь еще оставалась — начиная от столовой, актового зала и заканчивая помещениями лабораторий... Мишура, разноцветные гирлянды, наклеенные на стены и окна бумажные снежинки...
Даже вековая ель сбоку центральной площади оказалась опутанной гирляндой с разноцветными лампочками, увешанной флажками, бусами, игрушками.
Новогодние «каникулы» сказались благотворно, Баринов слегка развеялся. И с женой повидался, и с дочерьми. Правильно и справедливо, что Новый год — семейный праздник.
А то последние месяцы характер стал меняться не в лучшую сторону. Раздражительность, агрессивность, подавленность даже самим диагностировались достаточно четко.
Но поделать Баринов ничего не мог. Всякую химию в виде транквилизаторов и антидепрессантов лично для себя он категорически не признавал. Вспомнив заветы Василия Петровича Коровникова, наказал Веронике купить в аптеке успокоительные травяные сборы. Отдельно — зверобой и пустырник. Аккуратно заваривал, настаивал, аккуратно пользовал сам себя. Помогало мало. «Врачу — исцелися сам» не срабатывало.
Ведь до чего дошел — вполне сознательно и умышленно принимался время от времени форменным образом третировать окружающих. Особенно эту троицу. Порой сам себе напоминал пресловутого поручика Дуба — «Вы меня не знаете, но вы меня узнаете!»
И если Банник и Долгополов практически никак не реагировали на такое бесцеремонное, на грани откровенного и неприкрытого хамства, обращение, Шишков порой не выдерживал, начинал огрызаться. Пусть и довлела над ним дисциплина сотрудника спецслужбы, воинская субординация, а все же иногда срывался.
Очередной сеанс гипноза в новом году, откровенно говоря, Баринов ждал с нетерпением. В прошлый раз он постарался закрепить с трудом налаженные связи с личностью пятнадцатилетнего Банника, и очень надеялся, что они не только наладились, но и упрочились за прошедшие две недели. Если получится задуманное — а он как раз собирался расспросить Банника о том случае в классе, когда у того «прорезались» способности к телекинезу — нащупанную методику удастся, возможно, применить и к другим моментам. Может, получится так же деликатно взломать или обойти и некоторые другие барьеры.
После первых, неосмотрительно-поспешных сеансов, Баринов принял для себя тактику пошагового продвижения. Со стороны казалось, что он топчется на месте. Но он тщательно и скрупулезно отслеживал границы запретных зон, легкими «касаниями» пробовал их на прочность и проницаемость. Чаще приходилось отступать на прежние позиции, но в целом все же добился пусть мелких, но успехов.
Удалось, например, «продавить» границу на участке момента появления у Банника
Сам сон — опять же, памятуя об Афанасьевой — ничего интересного или нового не дал.
Лесистое предгорье по-над речкой, первобытное стойбище, Банник в образе чернокожего мальчика-подростка у очага среди сверстников и двух-трех женщин сколком камня сосредоточенно очищает от коры большую и толстую сучковатую ветвь. Видимо, будущую дубину-палицу... Но раздаются вдруг гортанные выкрики, вопли, из-за кустов, из-за валунов появляются люди, и в стойбище начинается паника — это нападение. Банник-подросток вскакивает на ноги, хватает дубину наперевес, но подбежавшая молодая женщина из чужих с ходу ударяет его тупым концом копья в живот, он взлетает в воздух и падает прямо на тлеющие угли. Секунды дикой боли от ожогов — и темнота...
Вот и весь сон.
Даже непонятно, почему Банник до сих пор таится. Скорее всего, и другие мало чем отличаются от снов Афанасьевой, разве что в деталях.
Торопиться надо медленно и неспешно.
Уж лучше два шага вперед, один назад, чем оказаться вообще у разбитого корыта.
И вдруг...
В транс Банник вошел как обычно — легко, плавно, свободно. Без сопротивления принял вводную — январь тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.
Привычно Баринов пробежался по опорным, «реперным» точкам — имя и фамилия, возраст, самочувствие, как успехи в школе... А дальше началось нечто не совсем понятное.
Там, где совсем недавно в памяти Банника можно было, образно говоря, «гулять пешком», стояла стена. На элементарную просьбу-приказ описать вчерашний день пациент стал заметно нервничать — и Долгополов от приборов подал соответствующий знак. Но Баринов и сам почувствовал неладное. Осторожно сменил установку: теперь для Банника существовал сентябрь пятьдесят седьмого. Памятные, приятные, значимые события — поступление в институт, первые занятия и лекции... И снова осечка. Снова активное противодействие постороннему проникновению. Не просто эластичное препятствие, а энергичное сопротивление, на грани выдавливания. Стоит нажать посильнее и Баринова просто выбросит из мозга пациента...
Ждать этого, конечно, Баринов не стал.
Без суеты, не торопясь, по заведенному порядку, не допуская ни малейших отклонений от штатной процедуры, он вывел Банника из транса, удостоверился, что никаких следов гипнотического вмешательства в его психике не осталось, и спросил, едва удерживаясь в рамках:
— Ты опять лазил себе в башку?
— А что случилось? — Банник энергично потер лицо. — Что-то не так?
Сцена, конечно, разыгралась безобразная, Баринов и сам это прекрасно понимал. Даже присутствие Долгополова и Шишкова не смогло его остановить или заставить выбирать выражения.
— Запомни, Банник, твой черепок — не мамина шкатулка с драгоценными безделушками! Не лазь туда! Сто раз предупреждал — не ковыряйся в своих мозгах без спроса!.. И вообще, с того самого момента, как я приступил к экспериментам, твои мозги тебе не принадлежат. Относись к ним как к государственной собственности, переданной тебе на ответственное хранение!
И уже остывая, взяв себя в руки, сказал примирительно:
— Николай Осипович, ты же ученый, ты же специалист. Должен понимать, что нельзя дергать цветок, чтобы он быстрее рос. Своим бесконтрольным и неуправляемым вмешательством ты вернул все снова в первоначальное состояние. Мы отброшены минимум на полгода. И где гарантия, что не сделал хуже? И где гарантия, что в следующий раз ты вообще сможешь «вернуться»?.. Не мне тебя учить — самогипноз сродни самолечению.
Сел в кресло, не поворачивая головы, сказал в сторону Долгополова и Шишкова:
— Всё, ребята, все свободны, — и манерно возвысил голос: — А тебя, Банник, попрошу остаться!
Невежливо, конечно, и довольно по-хамски, однако стресс снял.
Теперь можно более или менее спокойно обсудить создавшуюся ситуацию. Вот только Банник виноватым не выглядел.
— Извини, Павел Филиппович, но ты ошибся. Самогипнозом на этот раз я не занимался. Экспериментировал — да, но совсем в другой области. Получается, не рассчитал. Не предусмотрел, не предугадал.
— А конкретней?
Банник поднялся, прошел к входной двери, повернул ключ в замке. Потом проверил, выключены ли видеокамеры и магнитофоны. Снова занял свое место в кресле напротив Баринова.
— Смотри сюда.
Он вытянул руки перед собой так, чтобы между параллельными ладонями остался просвет сантиметров пять-шесть.
В мягком бестеневом свете лаборатории Баринову показалось, что между ними возникло слабое мерцание, словно засветился воздух. С каждой секундой свечение нарастало, усиливалось, пока не сравнялось по яркости с лампочкой накаливания ватт на сто...
Банник плавно вывернул ладони кверху. Теперь на них лежал, чуть подрагивая, светящийся шар, размером не дотягивающий до детского резинового, но больше теннисного. Он светился весь — равномерным белым светом, словно матовый плафон светильника.
— Шаровая молния? — вполголоса, почти шепотом спросил Баринов.
— Не знаю, — так же негромко ответил Банник. — Но вряд ли. Не жжет, не взрывается. Свет холодный, похож на люминесцентный. Без подпитки хватает часа на два-три, потом медленно гаснет и исчезает без следа.
Он опустил руки. Шар остался висеть в воздухе между ними.
— Потрогать можно? — осторожно спросил Баринов.
— Не знаю. Ты это видишь первым. Если к нему прикасаюсь я, он «подзаряжается» еще на пару часов.
— И как давно ты это умеешь?
Банник пожал плечами.
— Научился буквально перед Новым годом. А знаю о такой штуке лет двадцать... Спросишь, откуда? Отвечу — из одного
— А можно конкретней?
— Можно. Теперь можно... Ты в курсе, что сны, как правило, обрывочны, фрагментарны, цельную картину какого-то эпизода приходится собирать словно мозаику. Сны этой темы мучили меня лет десять, пока не сложились в более-менее целое, связное и продолжительное... Словом, так. Я оказался весьма авторитетной личностью в некоторой местности тропической Африки. Может, жрецом, может, колдуном, шаманом, друидом... и местный народ относился ко мне с чрезвычайным почтением. Сужу по тому, что я ни в чем никогда не нуждался. Все, что требовалось, доставлялось незамедлительно — пища, вода, инструменты, краски... А просили меня, в общем-то, о немногом: о дожде, об удачной охоте, о защите от соседей... Ладно, разговор долгий, давай пройдем куда-нибудь.