Александр Тебеньков – Темна вода во облацех (страница 10)

Она говорила и говорила, а сама постреливала глазками, проверяя почти после каждой фразы, какое впечатление производит, наивно и неприкрыто кокетничала — то волосы без необходимости поправит, то сарафанчик одернет, то на нем несуществующую складочку примется разглаживать...

Но, наконец, спохватилась, глянув на маленькие золотые часики на запястье:

— Ох, разболталась я что-то, извините, Павел Филиппович! А вам-то и поужинать надо бы, и поработать, наверное, так ведь? А я время у вас отнимаю своей болтовней. Вы скажите, когда к вам лучше приходить? Ключ у меня есть...

Обговорили дни и время уборок. Баринов уточнил кое-что по ходу, и Вероника, еще раз глянув на часы и снова охнув, подхватила сумку и умчалась по аллейке в сторону административного корпуса.

Баринов из окна проводил ее взглядом и вздохнул с облегчением — все же утомила она словесным водопадом. Но прислушался к себе и с удивлением отметил, что к облегчению примешивается некоторая доля сожаления. Вдруг почувствовал, что не хватает ему простого человеческого общения. Такого вот легкого, непринужденного, когда не надо лихорадочно просчитывать на ходы вперед, следить за своим и чужим словом, мучительно предугадывать — куда же повернет разговор собеседник... Когда не требуется каждый миг быть настороже. Бдить, одним словом.

Давно не общался он с людьми, которым нужен только слушатель, которые вот так легко, бесхитростно и бездумно способны болтать часами: обо всем — и ни о чем... Да и вообще, когда он в последний раз «ходил в народ»? Сотрудники и коллеги, друзья и приятели, испытуемые и подопытные — не в счет.

4

Подавая утренний кофе, секретарша сказала:

— Павел Филиппович, в приемной Арзыбов. Просит принять.

Баринов слышал эту фамилию от Банника и непроизвольно бросил короткий взгляд на дверь кабинета.

— Да-да, просите, Анна Сергеевна. Тогда еще чашечку, пожалуйста.

Решительная, твердая походка, расправленные плечи и прямо поставленная голова не оставляли сомнений в профессии вошедшего. Даже обычные темные брюки с острой стрелкой и белая рубашка с коротким рукавом смотрелись на нем словно форменные.

— Здравия желаю, товарищ директор. Разрешите представиться — Арзыбов Роман Глебович, начальник режима и ваш заместитель.

Баринов еще раньше поднялся из-за стола и, выйдя навстречу, пожал его крепкую, но маленькую, словно женскую, руку.

— Очень приятно, Роман Глебович. — И представился в свою очередь: — Баринов Павел Филиппович, исполняющий обязанности директора... Присаживайтесь, пожалуйста. Сейчас будет кофе.

Они сели по обеим сторонам приставного стола и, не пряча взглядов, с полминуты внимательно и пристально изучали друг друга.

— Редкая фамилия у вас, Роман Глебович, — сказал Баринов, дождавшись, пока секретарша принесла еще один кофе. — Помнится, в начале семидесятых в театре «Ромэн» была такая молодая актриса — Верочка Арзыбова. Не солистка, конечно, на вторых ролях, но каков голос, какова стать!

Выражение лица Арзыбова не изменилось, только в глазах блеснула едва заметная искорка.

— У вас хорошая память, Павел Филиппович. А Вера Арзыбова — моя родная тетка по отцу. Она и по сей день играет в той же труппе.

— Да что вы говорите! — вполне искренне удивился Баринов. — Ну и дела! Тесен мир... Нас однажды познакомили после спектакля, и я навязался в провожатые. Мы шли пешком по Ленинскому проспекту до «Динамо», а дальше она провожать запретила, уехала на метро сама. Жила она тогда на Садовой-Самотечной, напротив театра Образцова.

Они помолчали, сделали по паре глотков кофе.

— Н-да-а, — задумчиво проговорил Баринов. — Волнующая женщина, настоящая цыганская баронесса. Ей нравилось, когда я ее так называл... Ну да ладно, поговорим о наших делах. Что вы имеете мне сообщить, Роман Глебович?

— Поскольку вы, Павел Филиппович, человек в коллективе новый, считаю необходимым доложить вкратце о принятой в НИИ режимной системе. Ввести вас, так сказать, в курс.

Баринов прищурясь посмотрел на собеседника и сказал с плохо скрытой иронией:

— Интересный поворот. Мне — и вдруг о режиме, охране, системе наблюдения и прослушки... Наверное, сообщите также пароли, клички, явки... что там еще может быть?

Арзыбов выслушал спокойно, не перебивая и никак не реагируя ни на слова, ни на тон.

— Нет, такими подробностями я вас обременять не стану. Детали и нюансы в моей компетенции. А вот общими принципами нашей режимной системы вы как руководитель должны, по-моему, владеть в полной мере.

— А вот от этого увольте, Роман Глебович! — жестко сказал Баринов. — Вашей системы я не знаю и знать не хочу, это — не в моей компетенции. Но буду весьма благодарен, если хотя бы вы объясните — в качестве кого, и на каком положении я здесь нахожусь. Заодно — на каком основании.

— Извините, я не совсем понимаю...

— А что тут непонятного? — перебил его Баринов. — Выйти за пределы вашего периметра я не могу, почтового отделения нет, «межгород» отключен, — он указал на единственный телефонный аппарат на письменном столе. — А если учесть обстоятельства моего появления здесь...

— Извините еще раз, Павел Филиппович, но мне ничего не известно об обстоятельствах вашего появления. Этот вопрос я обсуждать не могу. В остальном же действую на основании приказа и соответствующих должностных инструкций. Междугородная связь отсутствует на всей территории городка, а пропускная система исключений не знает. Как только оформят допуск, я моментально выпишу пропуск на ваше имя.

— Хорошо, спрошу тогда в упрощенной форме: каков мой статус — «зэк» или «вольняшка»?

И снова ни одна черточка не дрогнула в лице Арзыбова.

— У вас искаженное представление о нашей службе, Павел Филиппович. Мы не делим сотрудников на подобные категории.

— И все же?

— Вы — исполняющий обязанности директора закрытого научно-исследовательского института и как все его сотрудники подчиняетесь положению о режимном предприятии.

— Но мне неизвестно это положение!

— Как только придет допуск, я познакомлю вас с этим документом.

Баринов откинулся на спинку кресла, снова всмотрелся в лицо Арзыбова.

Забавно получается. Два зама — две противоположности. Один изо всех сил старается казаться умным, а второй, словно специально, строит из себя этакого служаку дуболома... Ладно, еще раз проверим его «на вшивость».

— Скажите, Роман Глебович, а вас не удивило, что человека, не имеющего допуска к секретам, вдруг назначают главой режимного учреждения?

— Никак нет, Павел Филиппович. Решение руководства. У меня приказ, а приказы, как вы знаете, не обсуждаются.

— Положим, вторая-то форма у меня открыта. А у вас, видимо, необходимо иметь первую форму?

— У нас, Павел Филиппович, предприятие специфическое, и формы допуска, соответственно, особые, специфические.

— И как долго мне ждать?

— Обычно недели две-три, но не больше месяца.

— Понятно, — протянул Баринов. — Кстати, Роман Глебович, некто Шишков — это ваш сотрудник?

— Согласно штатам он в моем подразделении, но подчиняется непосредственно Николаю Осиповичу.

— Что ж, пока мне все понятно. Роман Глебович, у вас ко мне какие-нибудь конкретные вопросы есть?.. Ну и славно. Тогда давайте вернемся к нашему разговору, как вы сказали, через месяц. Хорошо?

— Так точно, Павел Филиппович. Разрешите быть свободным?

Баринов проводил его до двери, и когда они обменивались рукопожатием, Арзыбов вдруг спросил — будничным, почти домашним тоном:

— Баронессе привет передать? Она, кстати, живет там же, напротив Образцова.

Ошарашенный, Баринов только кивнул в ответ. Арзыбов улыбнулся и скрылся за дверью.

Разговор с начальником режима совершенно выбил из колеи.

Н-да-а, как ни хорохорься, как ни бодрись, а нервишки за последнее время поизносились, с горечь вынужден был констатировать Баринов. А в народе принято считать, что нервные клетки не восстанавливаются...

Плюнуть бы да уйти к себе в коттедж, и гори оно все синим пламенем!.. Да что толку-то, что в коттедже, что в рабочем кабинете... Та же задница, только вид сбоку.

Он сидел за столом и чувствовал, как маленькая занозинка, что появилась в сердце после самой первой встречи с Банником еще во Фрунзе, та легкая, едва заметная щепочка-занозинка, превратилась во что-то иное. Собственно, похоже, она все это время незаметно трансформировалась.

Первый раз он почувствовал ее в тот момент, когда Омельченко кончиком карандаша шевелил пепел, оставшийся на журнальном столике от скомканного листка бумаги... Когда Шишков выстрелил в него из газового пистолета, из щепочки она превратилась в стальную занозу. И странное дело, не менялась ни тогда, когда он осознал себя в одиночной палате ведомственной психушки, ни когда Долгополов знакомил с комфортабельным коттеджем-тюрьмой, почти открытым текстом говоря, что пробыть ему здесь придется очень и очень долго. Даже появление Банника так и оставило занозу металлической стружкой, болезненным инородным телом, с которым жить, честно говоря, вполне можно. Правда, разговор с Банником превратил ее из просто стальной, подверженной ржавлению, стружки, в сверхпрочную, титановую колючку, ничем не извлекаемую...

Но сейчас, после откровений Арзыбова, он понял, что эта титановая колючка стала титановым же костылем, похожим на те, которым крепятся рельсы к шпалам. По остроте — колючка, по тяжести и прочности — костыль.