Александр Тамоников – Заморский тайник (страница 6)
– А еще у кого, кроме вас, есть ключи от этой двери? – спросил Прилепский. – Допустим, у супруги, у детей, у внуков… Или, может, у кого-то из близких друзей?
– Я живу один, – ответил Леонтий Кузьмич. – То есть супруги у меня нет. Когда-то была, но, понимаете ли, так сложились обстоятельства…
– Понимаю, – тактично прервал профессора сыщик. – А дети?
– У меня есть дочь, – ответил профессор. – Но она живет далеко, в Новосибирске. Мы с ней почти не общаемся…
– Понимаю… А друзья?
– Друзья… Друзьям я ключей не даю.
– Но о вашей коллекции они знают?
– Разумеется.
– И об исчезнувшей иконе они тоже знали?
– Да… Тут, видите ли, такое дело…
И Леонтий Кузьмич рассказал Прилепскому о последних событиях, связанных с иконой. То есть о том, как он хотел удивить избранных друзей, преподнести им сюрприз, но…
– То есть вы хотите сказать, что об иконе никто не знал? – уточнил сыщик.
– Именно так, – подтвердил профессор. – Никто. Я хотел, чтобы все было неожиданно… сюрприз, так сказать. Сюрприз, конечно, случился, но совсем не тот, на который я рассчитывал.
– Угу. – Прилепский вновь впал в рассеянную задумчивость.
После осмотра дверей полагалось осмотреть окна. Окон на втором этаже, где размещалась галерея, было пять – по два с каждой стороны и еще одно с торца. Все окна были забраны решетками, а, кроме того, на стеклах были видны датчики сигнализации.
– Угу, – еще раз сам себе сказал Прилепский и поднялся по лестнице на второй этаж.
Галерея поразила Прилепского – верней сказать, не сама галерея, а размещенные в ней экспонаты. Экспонатов было не так и много, но дело было не в количестве. Это была просто-таки роскошь – во всех смыслах этого понятия. За годы своей работы Прилепский поневоле научился разбираться в искусстве как таковом и в предметах, его олицетворяющих. Коллекция профессора Матвеева заслуживала того, чтобы изумленно ахнуть.
Прилепский, разумеется, ахнул, но не как любитель и ценитель старины, а исключительно как сыщик. Любой сыщик – это прежде всего материалист, таковым был и Прилепский. И сейчас его занимала отнюдь не красота икон, подсвечников, кадил, крестов и тому подобных вещиц в профессорской коллекции и не их таинственная притягательность, каковая присуща всякой истинной старинной вещи – сейчас он размышлял совсем о другом. Сейчас он думал, какова может быть стоимость всего этого великолепия. Даже по предварительным прикидкам выходило, что огромная. И это наводило Прилепского на специфические размышления и предположения, присущие в данном случае лишь сыщику.
– Вы уверены, – Прилепский внимательно взглянул на профессора, – что больше ничего, кроме иконы, из вашей коллекции не пропало?
– Абсолютно уверен, – ответил Леонтий Кузьмич. – Все на своих местах. За исключением иконы с Иоанном Лествичником.
– За исключением иконы с Иоанном Лествичником, – повторил Прилепский. – Откуда именно пропала икона? Где она находилась?
– Вот здесь, – профессор указал на парчовую занавесь, отделяющую угол от остального пространства. – Там она и находилась… Видите крюк в стене? На нем она и висела. Боже мой! Кто бы мог подумать!.. Понимаете, больше всего я жалею о том, что столь уникальный раритет попадет в руки безрассудного человека… В руки кого-то такого, кто ничего в этом не смыслит! И что тогда? А тогда может быть все что угодно. Вплоть до того, что иконой растопят печку… И пропала навек икона с Иоанном Лествичником! Пропала частица человеческой истории…
– Ну, это вряд ли, – не согласился Прилепский. – Вот у вас тут и помимо иконы много всяких богатств. А украли именно икону, и больше ничего. Значит, знали, что украсть. Знали ее ценность. А ценностями печи не топят.
– Вы говорите о материальной стороне, – возразил профессор. – А я, прежде всего, имею в виду культурную составляющую. И при этом я ничего еще не сказал о духовной, ритуальной стороне…
– Настоящая культура стоит немалых денег, – сказал Прилепский. – Особенно на черном рынке.
– Вы думаете, что…
– Ничего я пока не думаю, – вздохнул Прилепский. – Чтобы думать что-то конкретное, нужны основания. А для оснований нужны факты. Скажите, вы проживаете на даче один?
– Что значит – один? – не понял Леонтий Кузьмич.
– Это значит – не проживает ли с вами здесь еще кто-то? – пояснил сыщик. – Скажем, любимая женщина. Или какой-нибудь друг-единомышленник. Или хотя бы сторож…
– Никакой женщины и никаких друзей, – профессор укоризненно покачал головой в ответ на такой, отчасти бестактный, вопрос сыщика. – А вот что касается сторожа… Да, сторож…
– Что такое? – насторожился Прилепский.
– Понимаете, в чем дело… Был на даче сторож…
– Что значит – был? – Прилепский насторожился еще больше. – И куда же он девался?
– Уехал, – ответил Леонтий Кузьмич. – Попросил расчет и уехал. Сказал, что по семейным обстоятельствам.
– И когда именно он уехал?
– Примерно неделю назад, – поразмыслив, ответил профессор Матвеев.
– То есть за неделю до кражи? – уточнил Прилепский.
– Получается, что так, – согласился профессор. – Именно за неделю до кражи. Но что вы хотите этим сказать?
– Пока ничего, – ответил Прилепский. – Как звали сторожа?
– Федор Федорович Кузнецов.
– Вы в этом уверены?
– Что за вопрос! – удивился профессор. – Разумеется, уверен! Я ведь видел его паспорт. Разве я пустил бы к себе на дачу какую-то сомнительную личность без паспорта? Федор Федорович Кузнецов, пятидесяти шести лет от роду. То есть это тогда ему было пятьдесят шесть лет, а сейчас, стало быть, шестьдесят.
– Вы хотите сказать, что он прожил у вас на даче четыре года?
– Именно так.
– И откуда же он взялся?
– Мне его рекомендовали. Рекомендации были положительные. Согласитесь, не мог же я приютить у себя на даче какого-то бродягу!
– Значит, он не бродяга? – задумчиво поинтересовался Прилепский.
– Ни в коей мере! – заверил профессор. – Исключительно положительная личность!
– А почему же тогда эта положительная личность целых четыре года проживала у вас на даче? А не, скажем, у себя дома? А до этого, как я понял, на чьих-то других дачах? Вы не замечаете во всем этом несоответствия? Положительным личностям, да притом в таком возрасте, полагается жить в своем собственном доме. Ну, или квартире. А тут – просто-таки какой-то загадочный персонаж! Без кола и без двора…
На это Леонтий Кузьмич лишь растерянно развел руками.
– Вы никогда не говорили с ним по душам? – спросил Прилепский.
– Имеете в виду – не рассказывал ли он мне о себе?
– Да, именно это я и имею в виду.
– Как же, говорили, и неоднократно.
– И что же? Что интересного он о себе вам поведал?
– Да, в общем, ничего. – Леонтий Кузьмич еще раз растерянно развел руками. – Так, все больше отделывался общими словами. Говорил, что есть у него и свой дом, и старуха жена, и дети, и внуки, и хозяйство… И что он скоро вернется домой. Вот только подзаработает в Москве денег – и вернется. В селе, говорил, какие деньги? Тяжкие там деньги, а он уже старик. А в Москве – деньги легкие, шальные. Он так и выразился однажды – шальные. Так почему бы не подзаработать, пока есть еще какие-никакие силенки?
– Вы хорошо ему платили?
– Что значит – хорошо? – удивился профессор. – Вы задали бессмысленный вопрос… Но, во всяком случае, он не жаловался. И никогда не просил прибавки. Хотя и имел на это моральное право. Потому что он умел все: и садовничать, и плотничать, и по электрической части…
– И швец, и жнец, и на дуде игрец, – усмехнулся Прилепский. – Ну, а где он жил у вас на даче?
– А вот в этом флигельке, – указал Леонтий Кузьмич.
– Я могу взглянуть на этот флигелек изнутри?
– Да, разумеется.
Внутри флигелек не представлял собой ничего особенного. Это было безликое помещение – будто в нем никто никогда и не жил. Или жил, но давно, и время успело уже стереть все следы пребывания жильца. Кровать, стол, два стула, кое-что из посуды – вот и все. Все это нельзя было назвать следами пребывания, но иных следов и не было.
– Как будто здесь не жили, не любили, не плакали, не верили, не пели… – Прилепскому неожиданно вспомнилась строка из давным-давно позабытого собственного стихотворения.
– Что вы сказали? – не понял профессор.