Александр Тамоников – В пекле немецкого логова (страница 3)

– Девуцшка, – кивнула девочка, подтверждая слова Анатолия. – Радцзайлак. Пиква, красцивая. И сукьенка, – Юдита огладила свое платье ладошкой, – тодже ошен красцивая.

– Рыженькая в красивом платье? – Глеб нахмурился, стараясь сообразить, кто бы это мог быть.

За столом установилось молчание. Все трое смотрели на Шубина и ждали ответа.

– Я знаю только одну рыжую девчонку в нашей бригаде, – наконец сказал он. – Но ее надеть платье, а тем более красивое, никакими силами не заставишь. Это Шура Горохова.

Глеб вопросительно посмотрел на Зубова. Тот помолчал, улыбаясь и выдерживая паузу, и наконец сказал:

– Ладно, скажу. Она самая и приходила. Я и сам ее не сразу признал. Все привыкли видеть ее в комбинезоне и в шлеме. Кроме ее рыжих мышиных хвостиков да курносого носа не на что и смотреть было. А тут такая красавица появляется. В платье, сапожках, при прическе…

– Удивительные вещи творятся, – покачал головой и улыбнулся Глеб. – Я ее в последний раз видел, когда Захара Карповича искал, чтобы доложить о своем возвращении в бригаду. Я тогда с ней и с Колей Ревунцом у самого штаба столкнулся…

Глеб не стал говорить, что тогда, возле штаба, Шура показалась ему какой-то необычайно смущенной и избегала смотреть на него. После того как несколько месяцев назад она невольно призналась в своей к нему любви, Глеб опасался, что девушка будет страдать от неразделенного чувства или же, наоборот, преследовать его, чтобы добиться ответного чувства. Но ничего такого не произошло. Сначала их разделила операция во Львове, потом Глеб никак не мог попасть в свою часть и вынужден был какое-то время воевать в других подразделениях… И та случайная встреча у штаба в Опатуве, мимолетная, хотя и радостная и для Шубина, и для его друзей, показалась тогда Глебу несколько напряженной. Но углубляться в размышления, что стало причиной этой напряженности, тогда, да и потом, у Шубина желания не было. А потом и вовсе забылось все – и встреча, и нечаянная к нему любовь молоденькой танкистки.

Теперь же, когда Зубов рассказал ему о том, что приходила Шура, Глеба накрыла теплая волна воспоминаний об этой удивительно смелой и сильной духом девушке. Как бы там ни было, а такие девушки, как Шура, заслуживали уважения. Зубов, конечно же, как и все остальные, с кем в последнее время общался Глеб, не мог знать, что Шура Горохова была влюблена в капитана Шубина. Глеб никогда и ни с кем не говорил об этом. Но сейчас, когда он посмотрел на Анатолия, он вдруг понял, что тот о чем-то таком, похоже, догадывается. Зубов смотрел на Шубина с немного грустной и, как показалось Глебу, всепонимающей улыбкой.

– Что ты хочешь сказать? – поинтересовался Глеб в ответ на эту улыбку. – Говори уж, если начал.

– Она приходила звать тебя на свою свадьбу, – ответил Анатолий.

Глеб хлопнул себя по коленям и обрадованно воскликнул:

– Что ты говоришь! На свадьбу! Удивительные вещи творятся на белом свете!

– О каких таких удивительных вещах вы тут рассуждаете?

В квартиру, дверь в которую запиралась только на ночь, вошли Ренат Астафьев и старшина Иванихин.

– Ренат! Иван! – встал Шубин им навстречу.

Следом поднялись и все остальные.

– Садитесь за стол, – пригласила вошедших пани Марта.

Переводить, что она сказала, с польского не потребовалось, и вскоре вся компания оживленно обсуждала и свадьбу Шуры Гороховой с Колей Ревунцом, и возвращение Астафьева из разведки, и удачно закончившуюся операцию, в которой участвовал Шубин.

– Эх, сейчас бы нам по маленькой не мешало за столь великие события, – посетовал Зубов. – Выпили бы за здоровье молодых…

В двери постучали – громко и требовательно.

– Кто бы это мог быть? – Шубин встал.

– Все свои знают, что не заперто, – следом за командиром встал и Зубов.

– Входите, не заперто! – крикнул Астафьев и тоже встал.

В комнату не вошла, а буквально ввалилась целая компания во главе с самим полковником Слюсаренко. Пани Марта встала и с испуганным видом отошла вглубь комнаты, потянув за руку и Юдиту. Опыт в оккупации приучил ее к осторожности по отношению к военным, кем бы они ни были. И хотя она знала, что советские военные не сделают ни ей, ни девочке ничего плохого, но инстинкт самосохранения, выработанный за столько лет насилия, сработал моментально.

– Принимай гостей, хозяйка, – обратился к ней Захар Карпович. – Ничего, что нас много, не робейте, пани. Мы не немцы. Не обидим. Толик, переведи, – повернулся он к Зубову. – Мы немного посидим вот с молодыми, – указал он, отступая, на смущенную и раскрасневшуюся Шуру Горохову и на Колю Ревунца. Они, Шура и Коля, также вошли вместе с остальными. – Поздравим их и разойдемся с миром. Вы уж извините, что мы вот так, без предупреждения… Глеб, – шагнул Слюсаренко к Шубину, – а мы ведь специально ждали, когда ты вернешься, чтобы ты, так сказать, был свидетелем союза этих двух молодых наших бойцов. Шура так мне прямо и заявила, что без тебя, то есть без твоего присутствия на свадьбе, она замуж за Николая выходить не будет, – рассмеялся он.

– Ничего я такого не говорила, товарищ гвардии полковник! – Щеки Шуры, и без того алые, раскраснелись еще больше, а Коля Ревунец и вовсе от такой шутки их бригадного командира смутился.

– Скажете тоже, Захар Карпович, – нахмурил он свои светлые брови. – Это наше с ней совместное решение – дождаться возвращения товарища капитана.

– Садитесь, садитесь, – засуетилась пани Марта, узнав от Зубова, что привело всех этих людей к ним в квартиру. – Я сейчас с Юдитой что-нибудь принесу. Мы не ждали стольких гостей… – растерянно проговорила она, посмотрев на Зубова.

Тот перевел ее слова Слюсаренко, и полковник ответил:

– А ничего и не надо нести. Мы все с собой принесли. А ну, Дмитрий Степанович и Женя, – обратился он к Коломейцу, который служил на командирском танке Слюсаренко водителем-механиком, и к своему адъютанту, – доставайте, что у нас там припасено на такой случай. Не каждый день свадьбу на фронте играем.

Солдатские свадьбы и вправду игрались нечасто. Хотя женщин на фронте было немало, и любовь свою они встречали там же – в окопах, на передовой, в медсанбатах, но вот замуж не все торопились. Стать законной женой, когда смерть ходит вокруг тебя и твоего любимого кругами и только и ждет удобного случая, чтобы напасть и утащить с собой, – непростое решение. Поэтому многие девушки и женщины если и решались на такой шаг, то только по очень большой вере и любви. Или – если ждали ребенка от любимого человека. Тут уж и деваться, по большому счету, было некуда.

Именно последнее обстоятельство, как позже узнал Шубин от Коломейца, и являлось причиной того, что Шура решилась на официальные отношения с Колей Ревунцом. Поняв, что Глеб никогда не сможет ответить ей взаимностью, Катигорошек (так называли Шуру между собой танкисты бригады Слюсаренко) обратила наконец свое внимание на Николая. Парень давно уже сох по курносой и рыжеволосой пигалице, но любил ее не страстной любовью, о которой Шура иногда так мечтала, а чувством тихим и глубоким. Любил той любовью, которая выдерживает испытание и временем, и кровью, и даже смертью. Не сразу, но девушка поняла, что именно невысокий и невзрачный Колька Ревунец, который так часто подкалывает ее и посмеивается над ней, и есть тот самый человек, о плечо которого можно надежно опереться в этой непростой, а порою и смертельно опасной фронтовой обстановке.

А когда Шура это поняла, то, присмотревшись ближе, влюбилась. Точку в ее сомнениях (а они порой к ней все-таки возвращались в виде образа Шубина) поставила вскоре наступившая беременность. Сначала это обстоятельство огорчило Шуру донельзя. Она никак не думала, что ее война, ее бой с фашистами закончится так скоро, и притом по столь непредвиденной причине. Ей всенепременно хотелось воевать еще, хотелось бить врага, дойти с победой до Берлина… Она даже несколько дней проплакала, огорченная таким поворотом событий, хотя и тайком от Коли. Не сразу призналась ему в своем положении, надеясь, что она ошибается и никакой беременности на самом деле нет или даже если она и есть, то сама каким-то образом исчезнет без всяких последствий… А потом задумалась. Что для нее, для Шуры, важнее – бить врага вместе со своими товарищами или стать матерью и дать жизнь новому бойцу страны Советов?

И она выбрала материнство. Колька был на седьмом небе от счастья, узнав, что станет отцом, и теперь еще более настойчиво стал уговаривать Шуру расписаться и взять его фамилию.

– Ты сама посуди, – выговаривал он Шуре. – Родится у нас сын, и что? Будет еще один Катигорошек? Павел Николаевич Ревунец! Чувствуешь, как гордо звучит?

– С чего это ты взял, что будет сын, а не дочка? – пробовала спорить с ним Шура. – Анечка Горохова тоже неплохо звучит.

– Нет, будет сын. Вот увидишь, – настаивал Колька.

И в конце концов он убедил Шуру (которая, впрочем, не сильно возражала) пойти к Слюсаренко, чтобы он расписал их.

Захар Карпович был рад выполнить их просьбу хоть сию же минуту, но Шура вдруг заупрямилась и заявила, что хочет настоящую свадьбу. Пускай без фаты, но в платье и с посаженым отцом, в роли которого она видит только капитана Шубина. Колька сначала заревновал, но потом, видя, что Шура непреклонна в своем решении, все-таки согласился.