Александр Тамоников – Крик болотной птицы (страница 9)

– Тогда тем более присоединяйся, – сказал Лысухин. – Заодно поведай, как тебя кличут?

– Воробей.

– Что ж, Воробей так Воробей… А меня можешь называть Минер. Я инструктор по взрывному делу. Так что – прозвище мое по существу.

Воробей подошел к партизанам-минерам и молча стал слушать. Лысухин старался не обращать на него видимого внимания, но краем глаза он неотрывно следил за тем, как ведет себя Воробей. То, что он подошел к Лысухину и партизанам – было неспроста. Просто так, любопытства ради, он бы не подошел. Другие партизаны ведь не подходили, хотя урок Лысухин давал не где-нибудь в землянке, а под открытым небом. Все, кто проходил мимо, видели и слышали Лысухина, даже косились на него, но никто не остановился поблизости. А вот Воробей остановился. Значит, у него имелся какой-то конкретный интерес к личности Лысухина. И к тому же минувшей ночью командир отряда Федос также упоминал Воробья. Говорил, что подозревает его в том, что он – немецкий шпион.

А в результате получается очень даже любопытная картина. Тот, кого командир отряда подозревает в шпионстве, подходит к Лысухину и останавливается рядом. Нарочно подходит, целенаправленно – иначе бы прошел мимо, как проходят другие партизаны. И вряд ли это может быть случайным совпадением. Лысухин как опытный разведчик в такие совпадения не верил. Более того – он их не допускал. А стало быть, очень интересная птаха – этот Воробей. Что ж, пускай он полетает рядышком. Как раз это и надо Лысухину и Старикову.

…Встретились Стариков и Лысухин лишь с наступлением сумерек. Отошли в сторону подальше от посторонних ушей и глаз, присели на поваленное, обросшее мхом бревно.

– Ну и как прошел денек? – спросил Лысухин. – Научил дедов и юношей внедряться во вражеские тылы?

– Так ведь это дело секретное и тонкое. – Стариков устало махнул рукой. – Тут чем больше таинственности, тем вернее. Вот я с таинственным видом провел весь день. Утомительное, знаешь ли, дело.

– Это потому, что нет в тебе артистического таланта, – заявил Лысухин. – Прямой ты и понятный, как это бревно, на котором мы сидим. В отряде – оно и ничего, народ здесь простой и бесхитростный, а что будет, когда мы угодим туда?.. – Лысухин указал рукой куда-то вдаль. – А там-то, я думаю, нам нужно будет проявлять весь наш артистический талант во всю мощь. Иначе – хана нам. Так что учись, пока есть такая возможность, лицедействовать.

Помолчали. Над лесом сгущались сумерки. Неба почти не было видно, его застилали густые кроны сосен. Откуда-то издалека доносились глухие непонятные звуки, как оно всегда и бывает в лесу, когда надвигается ночь.

– Будто и войны нет никакой, – задумчиво сказал Стариков. – Тихо, покойно…

– Как же, – скривился Лысухин. – Куда же она подевалась, та война? Здесь она, проклятая, совсем рядышком… А потому давай будем говорить о войне. – Он помолчал, глядя во все густеющую тьму, затем усмехнулся. – Познакомился я сегодня с одним интересным человечком…

– С Воробьем? – спросил Стариков.

– С ним, красавцем, – кивнул Лысухин. – А ты откуда знаешь?

– Догадался, – ответил Стариков. – И что же?

– Да в общем ничего особенного… Подошел ко мне, когда я вел урок взрывного дела. Ну, то есть разъяснял героическим минерам, как нужно правильно закладывать немецкую мину, чтобы она в нужный момент взорвалась. Подошел значит, стоит, слушает… Подходи, говорю, поближе, что это ты такой робкий? Подошел поближе. Я, говорит, всю свою партизанскую жизнь мечтал подучиться взрывному делу. Ну, говорю, учись… А как тебя звать? Воробей, говорит. Вот так-то. Интересно?

– Интересно, – кивнул Стариков. – А еще интереснее то, что…

– Эта птица прилетала сегодня и к тебе, – перебил товарища Лысухин. – Я правильно понял?

– Правильно, – сказал Стариков.

– И, как я понимаю, уверял тебя, что всю свою жизнь мечтал научиться всяким таким агентурным штучкам, – продолжил Лысухин.

– Именно так, – сказал Стариков.

Они опять замолчали, вслушиваясь в близкие и отдаленные ночные звуки леса.

– Прав, стало быть, командир отряда Федос насчет этого Воробья! – вздохнул Лысухин. – Не нашего полета эта птица! Иначе не стал бы он так настойчиво кружить вокруг меня и вокруг тебя. Вот только…

– Что? – спросил Стариков.

– Уж слишком все просто получается! – Лысухин прислонился к стволу сосны и закрыл глаза. – Как-то не по-шпионски, что ли… Что ж он так откровенно? Просто-таки не таясь… Ведь так и засветиться недолго…

– Непуганый потому что, – предположил Стариков. – И не знает, что находится под подозрением. Оттого и прет напропалую.

– Или, может, просто дурак, – в свою очередь, предположил Лысухин.

В ответ Стариков лишь шевельнулся в темноте.

– Надо бы еще раз поговорить с командиром насчет этого Воробья, – предложил Лысухин. – Разузнать, кто он, что он, как появился в отряде, давно ли воюет… Ну и все такое прочее. Выяснить, насколько это возможно, что он за личность.

– Завтра и поговорим, – сказал Стариков. – А пока будем устраиваться на ночлег. Федос расстарался и выделил нам отдельный шалаш. Сказал, что соорудили специально для нас.

– Ну да? – весело удивился Лысухин. – Это же просто замечательно! Шалаш – это просто-таки царские апартаменты применительно к партизанским условиям!

Глава 7

Но долго спать им не пришлось. Едва только занялся рассвет, как откуда-то послышался надсадный вой и где-то невдалеке раздался взрыв. А за ним – другой, третий, четвертый…

– Что такое? – первым вскочил на ноги Лысухин. – А, дьявол… Немецкие минометы! Отличаю я голос любимой средь десятка других голосов…

И Лысухин со Стариковым выбрались из шалаша. Не выскочили наобум и очертя голову, а выбрались со всеми предосторожностями, почти по-пластунски, как и подобает бывалым фронтовикам. Весь отряд был уже на ногах. Большинство, пригибаясь и оглядываясь, уходили в сторону болот. Некоторые вели на поводу лошадей, запряженных в обычные крестьянские телеги – оказывается, в отряде были и лошади. Небольшая группа вооруженных людей, перебегая от дерева к дереву, устремилась в ту сторону, откуда раздавался вой минометов и сухо трещали редкие винтовочные выстрелы.

– Прикрытие! – догадался Лысухин. – Будут держать оборону, пока все прочие не укроются в болотах! Эхма!

И ни секунды не медля, Лысухин с автоматом наперевес устремился вслед за бойцами группы прикрытия.

– Куда? – заорал Стариков, и Лысухин от неожиданности остановился: он никогда еще не слышал, как Стариков кричит.

– Туда, – указал Лысухин. – Помогать… Куда же еще?

– Назад! – жестко произнес Стариков.

– Это почему же? – прищурился Лысухин, и в этом своем прищуре стал похож на какого-то стремительного, готового к смертельному прыжку невиданного зверя. – Что же, нам вслед за всеми бежать на болота?

– Да! – отрывисто произнес Стариков. – На болота!

– Это почему же? – повторил Лысухин.

– Чтобы нас не убили, – уже спокойнее сказал Стариков. – Вот почему. Нельзя нам сейчас погибать. Сам понимаешь.

– А… – пытался что-то возразить Лысухин, но не возразил. – Да, в самом деле… Нельзя нам с тобой сейчас погибать… Еще успеем…

И он, волоча за собой автомат, не спеша пошел в ту же сторону, куда второпях ушла большая часть отряда.

– Бегом! – приказал Стариков. – Нам надо догнать отряд. – А то ведь утопнем в тех болотах…

Отряд они догнали быстро. Тут же увидели и командира отряда Федоса.

– А, вот вы где! – выдохнул Федос. – А я-то все ищу вас… Куда, думаю, вы запропастились?

– Да, это мы и есть, – невесело усмехнулся Лысухин. – Во всей своей красе, целые и невредимые.

– Ну, тогда старайтесь ступать след в след за другими, – сказал Федос. – Ни влево, ни вправо – ни шагу. Утопнете. Наших болот-то вы не знаете…

– Не знаем, – согласился Стариков.

– Вот и не уклоняйтесь от маршрута, – сказал Федос. – Повторяю – след в след!

Шли не так и долго – не больше часа. Отряд остановился.

– То ли берег, то ли остров, – предположил Лысухин. – Короче говоря, твердь земная. Фу-х!

Похоже, дальше отряд идти не намеревался. Коноводы отвели лошадей подальше от болота, люди в изнеможении опустились на землю. К Старикову и Лысухину подошел Федос.

– Дальше не пойдем, – сказал он. – Сюда они не сунутся. Утопнут…

– И долго мы здесь будем сидеть? – спросил Стариков.

– Как обычно – два или три дня, – ответил Федос. – Потом вернемся. Да вы не переживайте – это дело обычное. Они на нас приступом, а мы – в болота. Затем, конечно, мы возвращаемся, и снова в бой.

– А те, которые остались в прикрытии? – спросил Лысухин.

– А что те? – не понял Федос, но тут же догадался о чем речь. – Ах, те… Вернутся к нам, если останутся живы. Или дождутся нас на твердом берегу.

– А что, бывает, что выживают? – спросил Лысухин.

– Всякое бывает, – ответил Федос. – Ну, главное я вам объяснил. А во всем прочем разберетесь и без меня.

И он отошел, на ходу давая какие-то распоряжения партизанам. Какое-то время Стариков и Лысухин молча лежали на майской траве и смотрели в небо, по которому бесконечной чередой с запада на восток плыли рваные серые облака.

– Просушиться бы, – сказал наконец Лысухин. – Да и грязь с себя отмыть не помешает. А то ведь мы будто и не люди, а какие-то водяные. Или болотные черти. Как ты думаешь, если мы снимем с себя всю одежку вплоть до исподнего – это будет прилично смотреться в здешнем обществе?