Александр Тамоников – Группа специального назначения (страница 3)

Спорить было бесполезно. Какие еще подтверждения нужны? Исчерпывающие и убедительные доказательства виновности. Придавили, как говорится, тяжестью улик. Василий Константинович на озере Хасан явно не покрыл себя неувядающей славой. Ошибки в руководстве операцией были налицо. Красная армия выполнила поставленные задачи, но делала это долго, тяжело, с большими потерями. Блюхер фактически провалил операцию. Предателем Шелестов его не считал, но ряд ошибочных действий признавал. По завершении операции Главный Военный совет РККА обнаружил в состоянии Дальневосточного фронта крупные недочеты. Управление фронта расформировали, Блюхера отстранили от должности, обвинив в некомпетентности (а тот действительно смещал границы и ликвидировал важные оборонительные укрепления), а вскоре арестовали, обвинив в шпионской деятельности в пользу Японии. Сюда же добавили антисоветскую организацию «правых» и военный заговор.

Блюхера сломали – он все признал и подписал. Умер в камере в ходе следствия – тромб в легочной артерии, как объяснила судмедэкспертиза. Это не помешало задним числом лишить его звания маршала и приговорить к смертной казни – к упомянутым обвинениям добавили саботаж, пьянство на рабочем месте и моральное разложение. А выпить, если честно, Василий Константинович любил…

– Вы избежали ответственности осенью 1938-го, – бубнил следователь, – когда арестовали все ближайшее окружение Блюхера и воздали каждому по заслугам. Вас перевели в Ленинградский военный округ, и тогда у правосудия до вас не дошли руки. С 1939 года вы прикрывали свою преступную деятельность службой в Разведывательном управлении Генштаба. Арестовали вас только в сентябре 1940 года. Так, исключен из ВКП(б) за потерю классовой бдительности, уволен из РККА по служебному несоответствию… С тех пор следствие с вами безуспешно нянчится – детский сад какой-то, Максим Андреевич, право слово… – Хавин осклабился. – Какова же ваша истинная роль в побеге Люшкова? Есть ряд убедительных доказательств, что именно вы помогали ему перейти границу.

Начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю Люшков бежал к японцам летом 1938-го, когда понял, что ареста не избежать. Перешел границу в районе города Хуньчунь и сдался японским пограничникам. Политическое убежище ему с удовольствием предоставили. Дотянуться до ренегата советские разведчики не могли – его грамотно прятали. Молчать в эмиграции Генрих Самойлович не стал – активно сотрудничал с японской разведкой, «разоблачал» методы НКВД, сдавал внедренную агентуру.

– Извините, гражданин следователь, ничем не могу вам помочь в этом вопросе, как и вашим предшественникам… Люшкова не знал, мы служили в разных ведомствах…

– Серьезно? – удивился Хавин. – А как же вот это? – Он вынул из пухлого дела желтоватый листок. – Подробное донесение вашего тогдашнего коллеги капитана Круглова. Он лично видел вас с Люшковым в городском парке за день до его побега. Тот передавал вам бумаги, вы беседовали очень долго…

– Да, мне уже предъявляли эту бумажку… – проскрипел Максим. – Во-первых, я не мог разговаривать с Люшковым, поскольку не имел чести его знать. Во-вторых, в тот день я находился в расположении своей части. В-третьих, капитан Круглов в означенный день тоже не мог посетить тот злосчастный парк, поскольку отбывал наказание за драку на офицерской гауптвахте. А писал это после своего ареста осенью 1940-го, когда уже не помнил таких мелких подробностей…

– Но вы-то запомнили? – Взгляд следователя пронзал, как шило.

– Разумеется, я сам их разнимал.

– Не надо юлить, Шелестов. – Следователь начал раздражаться. – Необоснованным репрессиям в нашей стране никого не подвергают. И ваши уловки в надежде сбить следствие с правильного пути никого не смутят. Ну, хорошо, будем считать, что мы с вами познакомились… – Следователь отодвинул дело и воззрился на арестанта. – Вы женаты?

– Уже нет… Жена умерла во время родов в 1937-м… Ребенка не удалось спасти… Второй раз я не женился…

– Родители?

– Только мать, проживает в подмосковном городе Видное, у нее вторая группа инвалидности… Об этом написано в деле…

– Не надо указывать, где и что написано, – резко выплюнул Хавин. – Что с отцом, с другими родственниками?

– Родственников нет… Уже нет… Отец работал по дипломатической линии, пропал без вести в Харбине в 1933 году…

– Знаем мы этот Харбин, – едко усмехнулся Хавин. – С его небезызвестной японской военной миссией… Продолжаю удивляться, Максим Андреевич, против вас такая масса свидетельств. Вот, полюбуйтесь: «… был коммунистом, но коммунистических взглядов не разделял», «крайне отрицательно высказывался о советском государстве, порядках в Красной армии и политике, проводимой партией»… А вы продолжаете запираться и выгораживать себя. Подытожим для первого раза. Вы участвовали в антисоветском фашистском заговоре?

– Нет, никогда.

– Вы занимались антисоветской пропагандой в войсках?

– Нет.

– Вы занимались шпионажем в пользу иностранной, в частности японской, разведки?

– Нет.

Тяжелый удар обрушился арестованному на голову. Помощник следователя по работе с заключенными приблизился неслышно и, вообще, непонятно откуда взялся. Отказало не только зрение, но и слух. Боль взорвала череп. Максим повалился с табуретки. Мелькнуло разъяренное лицо младшего лейтенанта госбезопасности с засученными рукавами. Такие мускулы накачал на работе с иродами…

– Встать! – Истязатель не стал дожидаться, пока Максим сам поднимется, схватил его за шиворот, водрузил обратно на табуретку. Шелестов поплыл, тело не слушалось.

– Сидеть! Куда это мы собрались? – Второй удар опять обрушился на голову. Экзекутор перестарался, с малого надо было начинать. Все дальнейшее Шелестов помнил смутно. Трещала голова, сознание болталось на ниточке. Удары следовали по нарастающей. Выскочил из-за стола Хавин – глаза сверкали бешенством. Закончился период «учтивости и деликатности» – он тоже пинал упавшего заключенного, надрывно орал:

– Получай, бешеный шакал, сука, контрреволюционный выродок! Гнида антисоветская! Ты мне, падла, еще признаешься, что состоял в организации «правых»! Шумилов, какого хрена встал? Продолжай работать!

Взгромоздить на табурет его уже не пытались – били лежачего, входили в раж, выкрикивали оскорбления. Шелестов задыхался, пытался пригнуть голову, подтягивал под себя колени. Мучитель наступил ему на руки, скованные за спиной, – пронзительная судорога побежала по телу. Лежащий извивался, пытался что-то делать. Только бы не по почкам – потом всю оставшуюся жизнь кровью ходить. Впрочем, долго ли продлится эта жизнь?

Он плохо помнил, чем закончился допрос, но он точно ничего не подписывал. Это раздражало и бесило мучителей. Последнее, что он помнил, – удар под нос носком сапога. Сознание захлопнулось, как том Большой советской энциклопедии. Прибыл конвой, арестанта потащили в камеру…

На этом текущие прелести тюремной жизни не закончились. Он потерял счет времени, несколько раз приходил в себя и снова терял сознание. Лежать приходилось на голом полу, свернувшись калачиком, наручники сняли. Любые попытки прилечь на нары оборачивались вторжением надзирателей и новыми ударами. Лежать на нарах в течение дня конвойные запрещали.

Наверное, была глубокая ночь, когда заскрежетала дверь, и охранники вытолкали заключенного в коридор. Он стоял, держась за батарею парового отопления – иначе упал бы.

– Ну все, сука, отмучился, – процедил конвоир.

Именно эти слова придали сил. В ногах появилась упругость, расправились плечи. Он равнодушно взирал на конвойных, на невесть откуда взявшегося следователя Хавина – тот громко зевал и перекатывал во рту тлеющую папиросу.

Шелестов шел самостоятельно, сворачивал, куда приказывали, спускался по лестнице. Здешние подвалы были глубокие, в несколько ярусов. Кружилась голова, он хватался за стену, но спускался. Конвоиры дышали в затылок.

Очертился каменный коридор, в нем сновали люди. Было душно, накурено, ощущались странные запахи. Серые лица сотрудников НКГБ, пустые глаза – такое ощущение, что они годами не выходили из подвалов, только здесь протекала их служба и личная жизнь. Его вели по коридору – навалилась тяжесть, он с трудом переставлял ноги.

– На месте, – скомандовал охранник, Шелестов застыл посреди коридора.

Его толкнули в сторону – там была ниша, жесткая скамья, пара стульев, на которые никто не предложил присесть. «Зал ожидания», – проползла равнодушная мысль. Сотрудники висели над душой, один исподлобья разглядывал жертву, другой отводил глаза. У каждого на ремне кобура с «наганом».

Ждать пришлось недолго. Послышались шаги. По коридору брел сутулый мужчина. Он постоянно сглатывал, губы его дрожали. Слезы блестели в запавших глазах. Арестанта сопровождал офицер. Рука его потянулась к расстегнутой кобуре…

Взгляды заключенных пересеклись. Мужчина шмыгнул носом. Его лицо было смутно знакомо. Встречаться не приходилось, но где-то они виделись – возможно, на митинге или групповом фото в газете. Товарищ из ВЦСПС или из наркомата труда…

Процессия ушла по коридору, потерялась в сумраке. Освещение в дальней части подвала было неважным. Прогремел выстрел, глухо упало тело. Кто-то завозился, скрипнула железная дверь.