Александр Свирин – Экспедиция к предкам (страница 14)
42. Месопотамия — Междуречье. А еще эту местность называют Двуречье. Это вторая из древнейших освоенных человеком речных долин. Она находится в Передней Азии, к юго-востоку от Средиземного моря. Протекают по ней две реки — Тигр и Евфрат.
Долина Двуречья гораздо больше Нильской. В ней много разных народов — эламитяне, шумеры, амореи, аккады, ассирийцы… И сколько в ней было народов, столько в ней было царств…
В самом начале 3-го тысячелетия до нашей эры в этой долине возникло первое большое объединение — Шумеро-Аккадское царство. Очень скоро, однако, соседи разгромили его. И то, что образовалось следом за ним, тоже рухнуло. И следующее… И только в начале 2-го тысячелетия до нашей эры аморейский царь Хаммурапи создал там новое царство, которое продержалось почти 300 лет. Называется оно Древневавилонским. А столицей его был город Вавилон, стоявший на берегу Евфрата.
ГЛАВА ПЯТАЯ,
— С ума сойти! — Нкале стукнула себя ладонью по шлему. — Если бы у нас хоть была вода! И какие-нибудь пирожки с мясом вместо этого дурацкого шоколада!..
— Шоколад тоже весь, — сказал я, — не огорчайся…
— А дальше что?
— Если нас не вернут — смерть от жажды или от голода. Кому что нравится.
— От жажды, — сказал Каген. — Без воды человек умирает на третий или четвертый день. Голодать можно до сорока.
Этот невеселый разговор происходил во мраке пневмокапсулы, которая опять несла нас куда-то. Теперь мы знали: Машина Времени перестала подчиняться Диспетчеру. Уже много часов подряд она действовала сама по себе, не желая возвращать нас в двадцатый век.
Страны, люди, эпохи сменялись, как в калейдоскопе. Циферблаты таймеров крутились между четвертым и вторым тысячелетием до нашей эры. На Александра Петровича жалко было смотреть. Едва только он начинал объяснять нам то, что мы видели, как вокруг снова смыкался непроглядный мрак и нас опять куда-то несло.
А время шло… Оно шло в двух различных измерениях. Таймеры показывали то, в котором мы странствовали. О настоящем же мы могли судить по нарастанию чувства жажды и голода. Когда Академиков вдруг заснул, мы убедились, что с начала наших скитаний прошло уже не менее двух настоящих суток. Описывать высадки в тех местах, где мы успели побывать после посещения оазиса Гизэ, я сейчас, пожалуй, не буду. И вовсе не потому, что там не было ничего интересного. Конечно, было! Только наша «эмвешка» не давала нам ничего как следует рассмотреть. Она рыскала во времени и пространстве — туда и сюда, словно охотничья собака, которая потеряла след. Она что-то искала. Но что?..
Был знойный летний полдень 1762 года до наступления нашей эры, когда мы вдруг увидели себя на большой пыльной площади, в самой гуще огромной людской толпы. Со всех сторон на нас обрушивался гул голосов, громкие выкрики, звон металла, ослиный рев, конское ржание, поросячий визг, блеяние овец и мычание быков.
Острый запах дыма от горящего в очагах сухого навоза смешивался с упоительными запахами жареного мяса и рыбы, благоуханием свежего меда, пшеничных лепешек и чеснока, ароматами спелых дынь, инжира и фиников. Сладкий сок стекал по подбородкам едоков, масло капало с пальцев.
Совершенно остолбенелые, мы стояли в бурлящей вокруг нас толпе. Мы — это Нкале, Каген и я. Что же касается Академикова, то он даже не проснулся. Завалившись набок, он мирно спал у наших ног, сохраняя позу, в которой его застиг сон в кресле пневмокапсулы. Его голова возлежала на дынной корке. Прямо через него, как, впрочем, и через нас, проходили люди, шагали животные и перекатывались колеса…
— Необходимо разбудить Александра Петровича, — сказал Каген. — Хотелось бы знать, куда мы попали.
— Погоди, — откликнулась Нкале. — Вдруг нас опять выдернет и потащит. А землянину нужно выспаться.
— Кто спит, тот обедает, — добавил я. — После сна к нему возвратится бодрость.
— А если это настоящая остановка?
— Подождем… Посмотрим…
Конечно, в такой толчее мы могли видеть лишь то, что происходило поблизости или маячило над головами. Но и этого было довольно. Выставленные напоказ товары, разнообразие одежд, различный облик и многоязычная речь занятых своими делами людей — все свидетельствовало, что мы попали на какое-то грандиозное торжище.
Прямо перед нами, пересекая площадь, сквозь толпу медленно продвигался караван верблюдов. Толстый слой серой дорожной пыли покрывал усталые лица погонщиков, шерсть животных, тюки на двугорбых спинах. Караван, очевидно, прибыл издалека…
Справа от нас веселый гончар с глиняной свистулькой в зубах, потешая зевак, подбрасывал в воздух узорчатый узкогорлый кувшин и ловко ловил его у самой земли. За его спиною громоздилась целая пирамида оранжевых круглобоких горшков, а на разостланных на земле циновках были расставлены вылепленные из глины куклы, ярко раскрашенные статуэтки людей, птиц и животных.
Слева трудился цирюльник. Усадив клиента на низенькую скамеечку, он брил ему голову бронзовой бритвой. Полминуты брил, минуту точил и направлял бритву. Когда из порезов на голове клиента выступала кровь, мастер аккуратно смахивал ее пальцем и присыпал порез щепоткой пыли, которую подбирал с земли…
Сразу позади цирюльника находился натянутый на тонкие жерди пестрый тент. Вокруг него кишела толпа нарядно одетых женщин. Громкими возгласами и звонким смехом они выражали свое восхищение синими, белыми и коричневыми тканями, которые показывал им продавец. Внезапно все они расступились. Четыре чернокожих раба пронесли вперед раззолоченные носилки с розовыми занавесками и осторожно поставили перед тентом. Еще четыре раба стали с боков. В глаза бросились выжженные на их плечах клейма и молчаливая покорность лиц. Продавец тканей угодливо склонился перед носилками. Занавески распахнулись, и мы увидели восседавшую на куче пестрых подушек толстую сильно набеленную женщину. Ее голова, шея и руки сверкали множеством драгоценных камней, золотом, жемчугом и серебром.
— Покажи все, что ты привез! — услышали мы надменный приказ. — Покажи все, что ты еще не показывал этим нищим!
— Тебе понравится, госпожа!.. — Поцеловав край занавески, продавец поспешно принялся распаковывать новый тюк.
Толпа любопытных женщин снова сомкнулась, скрыв от нас продолжение этой сцены… Зато мы увидели запряженную осликом повозку, на которой лежали тугие, наполненные вином, кожаные мешки-бурдюки, сделанные из вывернутых наизнанку козьих шкур. Вокруг повозки толпились мужчины. Некоторые брали бурдючок на троих. Другие, купив целый бурдюк, удалялись, держа его на плече или под мышкой. А тем, кто просто хотел утолить жажду, любезный хозяин сноровисто наполнял глиняные чаши янтарной струей из развязанного угла бурдюка.
— Вино пить вредно, — облизнув пересохшие губы и сглотнув слюну, назидательно сказала Нкале. — Отвернемся от этого недостойного зрелища!
— А вот вода!.. Сладкая — Гладкая — Холодная — Благородная!.. Ай-яй-яй, какая вода!.. Свежая — Чистая — Аметистовая — Серебристая! — Стайка полуголых озорных мальчишек с влажными кувшинами в руках неслась мимо нас.
— Грязная — Заразная — Арычная и… негигиеничная!.. — с отчаянием передразнил их я.
— Эй, погоди! — Каген сделал безуспешную попытку перехватить кувшин у одного из ребят. — Н-да… В руке, как видите, ничего. Фокус-покус!..
Караван верблюдов все еще пересекал площадь. На другой ее стороне тянулся гребень крепостной стены, окружавшей город. За стеною виднелись плоские крыши многоэтажных домов и зубчатые вершины высоких квадратных башен…
Внезапно позади нас раздались крики и скрип колес. Мы оглянулись. Осел винодела, таща за собой повозку, двигался к нам. Губы его тянулись к лакомой дынной корке, на которой покоилась голова профессора. Как раз в этот момент один из выпивох дал Серому по носу. Оскорбленное животное заорало над самым ухом ученого таким ужасным голосом, что тот вскочил, как подброшенный.
— Что?.. Где?.. Долго я спал?
— Пустяки… Мы еще не узнали даже, как называется этот город.
Александр Петрович скользнул взглядом вдоль крепостной стены, внимательно посмотрел на многочисленные, вздымающиеся над нею башни, сверился со своим таймером и уверенно объявил:
— Древний Вавилон! Время правления царя Хаммурапи… Давайте пересечем площадь и взберемся на стену. Оттуда нам будет виден весь город и все, что здесь делается.
Мы двинулись сквозь толпу. Академиков говорил:
— Настоящая международная ярмарка! Нам здорово повезло. Смотрите внимательно, и вы увидите почти все, чем живут эти люди, чем владеют и что умеют производить…
Мы миновали место, где вавилоняне вели торг скотом и зерном; постояли около зубодера, который с помощью бронзовых щипцов без всякого обезболивания извлекал больной зуб у мычащего, как буйвол, пациента; полюбовались танцем, который под звуки бубна и флейты исполняла гибкая, как лиана, смуглокожая танцовщица… В окружавшей ее толпе мы заметили весьма достойного вида вора, который с большим изяществом отвязал от пояса своего соседа кожаный кошель, тут же кому-то передал и неторопливо перешел к следующему ротозею…
Через несколько шагов Нкале задержала нас около лавки ювелира. Ничего не скажешь — бронзовые зеркала, серебряные и золотые заколки, ожерелья из цветного стекла и драгоценных камней, разнообразные застежки, причудливые печати, роскошные кубки, перстни, серьги, ручные и ножные браслеты, несмотря на свою грубоватую простоту, отличались подлинной красотой и своеобразием…