Александр Суханов – Шанс… (страница 11)

Он уже начал проваливаться в сон, в предвкушении забытья, когда в тишине комнаты резко зазвонил телефон. Вибрация заставила вздрогнуть. Артём с трудом оторвал голову от подушки, нащупал в темноте старый смартфон на тумбочке. Экран светился – «Гоша».

– Алло? – хрипло пробормотал Артём, прикладывая трубку к уху.

– Тёма! Ты не спишь? – Голос Гоши был громким, возбужденным, как всегда, но сегодня в нем слышалась какая-то нервозность. – Я тут узнал новость! Важную!

– Гоша, я почти сплю, – Артём попытался ворчливо, но голос не слушался, предательски выдавая любопытство. – Какая новость?

– Завтра! На коробку! – Гоша говорил быстро, сбивчиво. – Придут новички! С «запада»! С того района за парком, где новостройки эти! Раньше не играли у нас никогда! Слышал, они там в своем дворе гоняют, сильные типы! Собрались к нам! Заявку сделали! Ставка – говорят, ящик газировки!

Артём приподнялся на локте, разгоняя сон. Новички? С запада? Незнакомцы. Сильные. Это меняло планы. Обычная дворовая лига была знакома, предсказуема. Новые игроки – это неизвестность. Риск.

– И кто они? – спросил Артём, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Кто видел? Как играют?

– Говорят, быстрые! – Гоша зашептал, словно боялся, что новички его услышат. – И технари! Пасуют здорово! И капитан у них, говорят, хитрый! Не Бульдозер, конечно, но… Тёма, а вдруг мы?.. А вдруг не потянем? Они же свежие, не измотанные как мы после работы… – В голосе Гоши зазвучало знакомое опасение. Он верил в Артёма беззаветно, но боялся подвести.

Артём закрыл глаза. В темноте всплыл образ: пыльная коробка, ржавые ворота, он в новых кроссовках. Чувство легкости, уверенности, которое он испытал сегодня днем, несмотря на усталость. Память о разгроме заводчан. Глаза Кати, смотревшие на него с верой. Искра внутри.

Он не просто почувствовал уверенность – он знал. Знает поле. Знает своих ребят. Знает, чего он стоит.

– Гоша, – его голос прозвучал в тишине комнаты неожиданно твердо, бодро, без тени сомнения. – Успокойся. Никаких «вдруг». – Он даже усмехнулся. – Пусть приходят эти западные. Пусть быстрые. Пусть технари. Это наша коробка. Наша крепость. Помнишь заводчан? Сильнее были? А мы их как? В хвост и в гриву! – Он говорил с напором, заряжая своей уверенностью не только Гошу, но и себя. – Мы – команда. Ты – наша скала в воротах. Димка – наш язвительный гений. Я… – он запнулся на мгновение, – …я разберусь с их капитаном. Любым. Мы их примем по-хозяйски. Покажем, где раки зимуют. И газировку ихнюю выпьем за победу. Все будет хорошо. Поверь.

На том конце провода повисла тишина. Потом Гоша тяжело выдохнул. И в его голосе, когда он заговорил снова, уже не было дрожи. Была та самая, медвежья уверенность, подкрепленная верой в капитана.

– Да… Ты прав, Тёма. – Он даже фыркнул. – Пусть приходят. Мы их… мы их размажем! Как тех заводских! Ничего не пропущу!

– Вот и отлично, – улыбнулся Артём в темноте. – Завтра, в пять. Не опаздывай. И Димке скажи – пусть языком не болтает попусту, пусть ногами лучше работает.

– Скажу! Спокойной ночи, капитан! Отдыхай! Завтра в бой!

– Спокойной, Гоша.

Артём положил телефон. Экрана погас, погрузив комнату в темноту. Но внутри Артёма горел свет. Неяркий, но устойчивый. Свет уверенности. Завтра – новый вызов. Новые соперники. Но он был готов. У него были друзья. У него были новые кроссовки, спрятанные под кроватью. И эта непоколебимая вера в то, что на своей коробке он непобедим. Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Усталость снова накрыла его, но теперь это была усталость воина перед битвой, которого ждет верная победа. Он заснул почти мгновенно, и во сне его ноги в новых кроссовках легко, как никогда, несли его по раскаленному асфальту коробки навстречу мячу и победе.

Следующий день выдался странно… спокойным. Ни криков Сергея Петровича сверх меры, ни особенно мерзких клиентов, ни штрафов. Работа шла как по маслу, словно город, обычно враждебный, на миг сжалился, дал передышку перед главным событием вечера. Эта непривычная плавность только подстегивала – он рвался на коробку, в пыль и гул, к своим, к мячу, к тому месту, где он был по-настоящему жив. К новым кроссовкам, ждавшим его под кроватью.

Артём буквально влетел в подъезд, подпрыгивая на каждой ступеньке. Сердце колотилось не только от бега – предвкушение битвы с «западными», щекотало нервы. Он вдернул ключ в скважину, резко повернул. Дверь со скрипом поддалась. И Артём замер на пороге, как вкопанный. Весь его мандраж, вся спешка разбились о фигуру матери, стоявшей посреди крохотной прихожей. Не на кухне, не в комнате – именно здесь, в проходе. И в ее руках, будто обвинительный акт, была та самая пластиковая сумка из спортивного магазина. Коробка с новыми кроссовками виднелась внутри, черно-бело-синий уголок, кричащий о предательстве.

Воздух вырвался из легких Артёма со свистом. Время спрессовалось в одну ужасную секунду. Он увидел, как лицо матери, обычно усталое и замкнутое, сейчас было бледным, губы плотно сжаты, а в глазах – не гнев, а что-то худшее: глубокая, ранящая обида и разочарование, смешанные с немым вопросом.

– Мама, я… – сорвалось у Артёма, голос хриплый, сдавленный. Он шагнул вперед, руки сами собой потянулись к сумке, как к украденному. – Это… я объясню! Я не просто так! Я вчера хорошо заработал, даже больше обычного! И часть… часть оставил, на продукты, ты же видела! А эти… они нужны! Для футбола! Мои старые кеды… они уже совсем, ты сама видела, дыра, подошва отклеивается, я почти босиком бегаю! А завтра важный матч, сильные соперники, и я…

Он говорил сбивчиво, торопливо, слова набегали друг на друга. Говорил про экономию, про то, что кеды были по акции, про необходимость надежной обуви, про то, что это вложение. Но чем больше он говорил, тем глубже становилась складка между бровей матери, тем печальнее – ее взгляд. Она не перебивала. Просто стояла, держа сумку, как держат улику.

– Вложение? – наконец, тихо прозвучал ее голос. Он был ровным, но каждый слог резал, как стекло. – Вложение во что, Артём? В эту… игру? В пыль и синяки? В то, что отвлекает тебя от настоящих дел? – Она качнула головой, и в этом движении была вся горечь их жизни. – Я думала… думала, ты наконец повзрослеешь. Поймешь, что главное – это работа, учеба, стабильность. А ты… ты тратишь кровно заработанное на кроссовки, чтобы гонять мяч с такими же мальчишками? – Она посмотрела на сумку в своих руках, будто не понимая, как эта яркая безделица могла перевесить все их нужды, всю ее усталость. – На еду, на свет, на квартплату – вечно впритык. А тут… кроссовки. – Последнее слово она произнесла с таким ледяным презрением, что Артёму стало физически холодно.

Обида, острая и жгучая, подкатила к горлу. Она не понимала! Никогда не поймет! Для нее футбол – это глупая мальчишеская забава, побег от реальности. А для него…

– Это не просто игра, мама! – вырвалось у него громче, чем он хотел. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат руки. Голос сорвался, стал ниже, хриплее, но в нем зазвучала та самая сталь, которую он обрел на коробке. – Это… это часть меня. Там, на этом куске асфальта, я не Тёма-курьер, который гнет спину за копейки и которого все пинают. Там я – Артём. Я что-то значу. Я что-то могу! Я вижу поле, я чувствую мяч, я знаю, куда отдать пас за долю секунды! Я веду за собой других! Гоша, Димка – они верят в меня! Там меня уважают! Там… там я живой, мама! По-настоящему живой!

Он сделал шаг к ней, его глаза горели. Шрам над бровью казался темнее.

– Да, это пыль, крики, синяки. Но это еще и… азарт. Чувство, что ты можешь преодолеть все. Вчера мы выиграли у здоровенных ребят с завода! На измотанных ногах, после такой же работы! Я забил! Я их обыграл! И знаешь, что я почувствовал? Что я сильнее. Сильнее этой рутины, сильнее Сергея Петровича, сильнее всей этой… этой серости! – Он махнул рукой в сторону окна, за которым угадывались очертания промзоны. – Эти кроссовки… они не для понтов. Они для того, чтобы бежать быстрее, бить точнее, быть еще надежнее для своей команды. Чтобы не подвести тех, кто в меня верит. Чтобы чувствовать эту… эту искру внутри. Ту, которая гаснет, как только я сажусь на велосипед утром.

Он замолчал, тяжело дыша. В прихожей повисла тишина, густая, напряженная. Мать смотрела на него. Не на сумку, а прямо в глаза. Ее взгляд был непостижимым. Обида еще не ушла, но в нем появилось что-то новое – пристальное внимание, попытка вглядеться, понять. Она видела его возбуждение, его горящие щеки, дрожь в руках – не от страха, а от нахлынувших чувств. Видела ту самую «искру», о которой он кричал, пусть и не понимая до конца ее природы.

– Живой… – повторила она тихо, почти про себя. Ее пальцы разжали ручки пластиковой сумки. Она не отдала ее, но и не прижимала больше к себе как трофей. – Эта… искра. Она… как у него?

Вопрос прозвучал неожиданно. Тихо. Артём вздрогнул. «У него». У отца. Футболиста. Человека, который «светился» на поле, по словам Кати, и которого сломала жизнь. Тень незнакомца вновь встала между ними.

– Не знаю, – честно ответил Артём, голос снова стал тише. – Может, похоже. Не знаю. Знаю только, что без этого… без коробки, без мяча… я просто существую. Работаю, сплю, снова работаю. Как робот. А там… там я чувствую себя живым. Боль, радость, злость, восторг – все, по-настоящему. И знаю, что я могу больше. Хотя бы там. – Он посмотрел на часы на стене в комнате. Без четверти пять. Сердце екнуло. – Мам, я… мне очень надо. Они ждут. Гоша, Димка… вся команда. Без меня… они не потянут этих новичков. Я обещал.