Александр Суханов – Калитка из резного дуба (страница 3)
Васька грохнулся на что-то мягкое и упругое. Звезды замелькали в глазах, но это были не родные зимние звезды. Они горели слишком ярко, слишком близко, и располагались в небе странными, незнакомыми созвездиями. Воздух был плотным, тепловатым, полным незнакомых звуков: шелеста гигантских листьев, журчания невидимой воды, далеких, непохожих на птичьи, криков.
Он лежал на спине, задыхаясь, глотая непривычный воздух, чувствуя, как земля под ним слегка пульсирует. Двор, изба, сарай, знакомый снег под луной – все исчезло. Осталась лишь темнота чужого леса, странные запахи, незнакомые звуки и жуткое, полное одиночество.
Глава
IV
. Страж Пограничья
Удар о землю вышиб из Васьки воздух. Он лежал плашмя, уткнувшись лицом во что-то влажное, упругое и невероятно пахучее – смесь прелой листвы, мха, сырой земли и какого-то острого, смолистого аромата, вроде хвои, но не сосновой, а какой-то чужой, древней. Звон в ушах стоял оглушительный, смешиваясь с новыми звуками: непрерывным, гулким шелестом гигантских листьев над головой, странным журчанием воды, похожим на бормотание, и далекими, пронзительными криками, напоминающими то ли сову, то ли плач ребенка.
Холод родной зимы исчез. Воздух был теплым, влажным, обволакивающим, как парная в бане, но без духоты. Он обжигал легкие своей насыщенностью и чуждостью. Васька судорожно вдохнул, закашлялся, отплевываясь от земли. Поднял голову.
Света почти не было. Непривычно густые сумерки окутывали все вокруг. Небо было скрыто чудовищным пологом листвы – листья размером с тележное колесо, похожие на дубовые, но с прожилками, светящимися слабым зеленоватым сиянием. Они колыхались без всякого ветра, издавая тот самый гулкий шелест. Воздух мерцал, словно наполненный мельчайшей золотой пылью. Стволы деревьев, черные и корявые, вздымались ввысь, как колонны забытого храма, обвитые лианами, похожими на спящих змей. Где-то рядом журчала вода, но не ручей – звук был многоголосым, как будто сотня крошечных голосов шепталась на неведомом языке.
Васька вскочил на ноги, оглядываясь с нарастающей паникой. Двор? Сарай? Знакомый снег под луной? Ничего! Только этот бесконечный, живой, дышащий лес. Только эти чужие звуки и запахи. На нем был все тот же тулупчик, валенки, но они казались нелепо тяжелыми и жаркими в этой влажной теплыни. Страх, холодный и липкий, подступил к горлу. Где я?
«Ну вот, опять… Притащили сопляка. И как теперь с ним быть, а? Докуда, спрашивается, дороги-то глядят?»
Хриплый, ворчливый голос раздался прямо из темноты у его ног. Васька вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул, и резко обернулся.
Из-под огромного, похожего на гриб-дождевик, но синеватого, нароста у корня ближайшего дерева, выглядывала… голова. Не человеческая. Не звериная. Мордочка была покрыта густой, взъерошенной шерсткой цвета древесной золы и опавшей коры. Маленькие, круглые ушки настороженно торчали вверх. Но больше всего Ваську поразили глаза. Маленькие, желтые, как два кусочка старого янтаря, они смотрели на него с выражением глубочайшего недовольства, усталости и бесконечного ворчания, застывшего навеки. Глаза существа светились собственным тусклым светом.
«Ч-что? Кто… кто ты?» – выдавил из себя Васька, пятясь назад и спотыкаясь о корень.
Существо вылезло из-под нароста полностью. Оно было невысоким, чуть выше Васькиного колена, коренастым, одетым в нечто, напоминающее обрывки мешковины, заляпанные землей и смолой. На лапах – не когти, а скорее цепкие, напоминающие старые корни пальцы. Существо отряхнулось с видом оскорбленного достоинства.
«Кто? Кто?» – передразнило оно хрипло. – «Это ты кто? Ты всегда в гостях так спрашиваешь? Свинья небось, в хлеву не запертая! Топчешь тут, молодо-зелено, корни священные, мхи целебные!» Оно фыркнуло, и из его широкого носа вырвалось облачко пыли. «Я – Щур. Хозяин места этого, страж перепутья, пока настоящие хозяева по своим делам ходят. А ты – кто? И чего приперся?»
«Я… я Васька. Из Крутово…» – начал мальчик, чувствуя себя полным дураком. «Я… я дотронулся до калитки…»
«До калитки!» – Щур подбоченился своими корневидными лапами. – «Ну конечно! Калитка! Думал, дверь в баню, что ли? Ты знаешь, куда попал-то, забулдыга?»
Васька молчал, ошеломленный. Говорящее… существо. Не леший, не русалка… Домовой? Но домовые, по байкам бабки Домахи, жили в избах, а не в лесу.
«Пограничье, – с важностью произнес Щур, видя его растерянность. – Лес Межмирьевой. Где Явь, Навь и Правь сплетаются корнями да тропами. Где реки вспять текут, деревья ходят, а звери умнее иного попа. – Он ткнул толстым пальцем в грудь Ваське. – И сюда просто так, с улицы, не заходят! Дорога сама выбирает. Значит, ты ей нужен. Хотя, глядя на тебя, – Щур презрительно оглядел Ваську с ног до головы, задержавшись на валенках, – сомневаюсь, на что ты сгодишься. Сопливый. Дрожишь. И воняешь человечиной на версту, все духи распугаешь».
Васька почувствовал, как обида пробивается сквозь страх. «Я не сопливый! Я сын кузнеца!» – выпалил он.
«Кузнеца?» – Щур прищурил свои янтарные глаза, и в них мелькнул искорка интереса, тут же прикрытая ворчливостью. «Ну, кузнецы… это дело другое. Огонь, железо. Уважаемо. Хотя твой отец, поди, уже забыл, как прадеды гвозди ковали – не для крыши, а для защиты порога от лихого. Забыли все, ослепли в своей Яви…» Он махнул лапой с таким видом, будто отмахивался от назойливой мухи. «Ладно, стоишь тут как пень. Следуй, раз Дорога тебя сюда приволокла. Не пропадать же тебе в первую же ночь. Хотя, – он оглянулся на густеющие сумерки, – ночь тут – самое жуткое время. Тени из Нави гулять выходят. Им человечиной… пахнет аппетитно».
Последние слова Щур произнес с таким леденящим спокойствием, что Ваське снова стало не по себе. Желтые глаза домового (если это был он) метнули на него быстрый взгляд – оценивающий, недобрый, но без явной злобы. Скорее усталый, как у сторожа, которому подкинули лишнюю обузу.
«Идем, говорю! – рявкнул Щур, разворачиваясь и заковыляя в сторону от дерева. – Не топчись! Иди след в след! Тут земля живая, не любит, когда по ней как корова топают. Тропинка одна – для своих. Свернешь – назад не выберешься. Станешь мхом на камне или ужином для Болотника».
Васька послушно шагнул за коренастой фигуркой, стараясь ставить ноги туда, куда ставил свои цепкие лапы Щур. Лес вокруг смыкался, становился еще темнее и гуще. Странные, светящиеся бледным светом грибы, похожие на миниатюрные фонарики, высыпали вдоль невидимой тропы. Где-то в вышине пропел тот самый пронзительный крик, от которого кровь стыла в жилах. Васька вздрогнул и прибавил шагу, почти наступая Щуру на пятки.
«Отстань! – буркнул тот, не оборачиваясь. – И не оглядывайся. Особенно если почувствуешь, что кто-то дышит тебе в затылок. Это Полуночница любит так. Заглянет в глаза – и все, твоя душа у нее в фартуке зашита».
Васька замер, почувствовав, как волосы на затылке встают дыбом. Он упрямо смотрел только на серую, мешковатую спину своего невольного проводника, на его корявые лапы, уверенно находящие путь в кромешной, шевелящейся, живой тьме Пограничья. Страх сжимал горло, но и жгучее любопытство пробивалось сквозь него. Пограничье. Дорога. Щур. Бабкины сказки оживали самым жутким и самым невероятным образом. Он был здесь. В самом сердце тайны. И обратной дороги, как понял Васька, глядя на непроглядную чащу за спиной, действительно не было. Оставалось только идти вперед, след в след за ворчливым стражем с янтарными глазами, вглубь незнакомого леса, где журчали реки на непонятном языке, а из Нави выползали ночные тени. Путешествие началось.
Глава
V
. Тени из Нави в Яви
Тропа в Пограничье вилась меж гигантских корней, похожих на окаменевших змей, под сводом листьев, светящихся тревожным зелено-золотым сиянием. Васька шел, едва переводя дыхание, впиваясь взглядом в серую, мешковатую спину Щура. Каждый шорох в непроглядной чаще за спиной заставлял его вздрагивать, каждый странный крик в вышине – сжимать кулаки. Ворчливый страж шагал быстро и ловко, его корневидные лапы не скользили даже по влажному, склизкому мху, покрывающему тропу.
«Не зевай, человечище! – рявкнул Щур, не оборачиваясь. – Тут не по грибы пришли. Земля дрожит. Чуешь?»
Васька не чувствовал дрожи. Он чувствовал лишь леденящий страх и нарастающее гулкое биение собственного сердца. Но вдруг тропа резко пошла вверх, огибая огромный валун, покрытый мхами, мерцающими, как гнилушки. И оттуда, сверху, открылся вид.
Не на лес. Не на чудеса Пограничья.
Впереди, в странном, зыбком мареве, словно затянутом туманной пеленой, стояла… деревня Крутово. Узнаваемая и одновременно чуждая. Родные избы под снежными шапками, покосившийся сарай дяди Мирона, кузница отца с потухшим горном. Все было видно, как сквозь толстое, неровное стекло. Но света в окнах казались тусклыми, далекими, а сам воздух над деревней был тяжелым, свинцовым, словно перед грозой, которой не бывает зимой.
«Это… Явь? – прошептал Васька, останавливаясь как вкопанный. – Как?..»
«Граница тут тонка, – буркнул Щур, тоже остановившись и прищурив свои янтарные глаза на знакомый пейзаж. – Места соприкосновения. Видишь свою конуру? А теперь гляди туда, к опушке за оврагом, где Каменная гряда».