Александр Стрельцов – Шлюз времени IV. Выжившая (страница 1)
Шлюз времени IV
Выжившая
Александр Стрельцов
© Александр Стрельцов, 2025
ISBN 978-5-0068-6417-7 (т. 4)
ISBN 978-5-0068-6413-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Выжившая
ПРОЛОГ
Воцарение.
Ранним майским утром 1606 года вся Москва была на ногах. Рассвет осветил толпы народа, стоящего в ожидании от Спасских ворот Кремля до Можайской заставы. По обеим сторонам этого пути, заполненного любопытным людом, выстроились тысячи конных и пеших стрельцов, одетых в красные суконные кафтаны, с белыми перевязями и вооруженных длинными ружьями с красными ложами.
Простой люд продолжал прибывать, но возле самой Можайской заставы, толпа почтительно раздалась перед одним из распорядителей происходивших приготовлений, человеком смуглым, коренастым и приметным по большой бородавке на щеке под правым глазом.
Этот человек, одетый очень просто, был постоянно окружен десятком богато разодетых всадников. Он лично разъезжал верхом и размещал двести польских гусар с белыми флажками на красных пиках и то и дело поглядывал на Можайскую дорогу.
По приведении всего в надлежащий порядок, человек с бородавкою глянул еще раз на Можайскую дорогу, и, пришпорив коня, поскакал к Кремлю, сопровождаемый теми же всадниками и провожаемый почтительными взглядами зевак.
Этот человек с бородавкою был никто иной, как сам царь московский, – загадочный Расстрига, а в действительности самозванец – Гришка Отрепьев, который благодаря покровительству польских иезуитов, и личной своей наглости и храбрости, и особенно бородавке под глазом, поразительно напоминавшей царевича Дмитрия, младшего сына царя Ивана Грозного, Расстрига ловко сумел расположить в свою пользу основную массу русского народа, быстро прошел трудный путь от Польши до Москвы, сорвал венец Мономахов с головы Годуновых – и, дерзко сев на трон русских царей, нетерпеливо ждал прибытия из Польши нареченной невесты своей, к чему « нача уготовлятися со всякими поспехами, которые бы нечто являли, яко бы он выиграл Россию»1.
Эта невеста – ясновельможная панна Марина Мнишковна с Великих Кончиц, прелестная и знатная полька, сумевшая предпочесть множеству красивых польских магнатов, искателей ее руки, ничтожного и невзрачного искателя русского престола, невеста, уже осыпанная дарами страстно влюбленного в нее жениха и давно снедаемая жаждою честолюбия, была теперь у своей цели, стояла в великолепных шатрах над Москвою-рекою и жадно впивалась глазами в стольную Москву, расстилавшуюся, как на ладони, у ног своей будущей повелительницы.
Ее-то, счастливую Марину Мнишек, и готовился торжественно встретить царь московский, и вот почему устанавливал шпалерою конных и пеших стрельцов, вот почему толпился за ними любопытный люд.
Наконец каждый занял указанное ему место, толпа, видневшаяся на Можайской дороге, заколыхалась, и загудели все московские колокола, грянули пушечные выстрелы, загрохотали стрелецкие барабаны; царская обручница двинулась от становых шатров к Москве.
Минули несколько дней, наполненных свадебными гуляниями, приемами и пирами. Сбитая с толку раболепным поклонением окружавших русских цариц прошлых веков, Марина слишком преждевременно убедилась в прочности нового положения своего, вовсе не могла подозревать, что это положение далеко не так прочно, как ей кажется, и, конечно, не знала, что в то самое время, когда она тешится единственной мыслью о предстоящем празднике 18 мая, в самом лоне царского двора зреет другая мысль, поборники которой сходятся по ночам в доме Шуйского и даже начинают попадаться в руки тайной стражи.
В ночь на 16 мая были схвачены и пытаны на территории Кремля шесть подозрительных людей, но сам царь не только не обратил на это внимание, но даже не позаботился усилить дворцовую стражу, состоявшую всего из пятидесяти человек иноземцев. И никоем образом не могли дойти до Марины слухи, состоявшие в том, что муж Марины не есть истинный Дмитрий, а царь самозваный.
Следовательно, Марина не имела никаких поводов отравлять чем-нибудь свое настоящее блаженство и наслаждаться им вполне, по крайней мере, до утра 17 мая 1606 года.
В это историческое утро, замечательное своею весеннею прелестью, но гибельное для Расстриги и пагубное для Марины, нежные супруги вовсе не вовремя были разбужены страшным набатом, гремевших со всех московских колоколен. Сначала муж, вскочив с постели, бросился к окну, думая, что где-нибудь пожар. Но там вместо огня и зарева усмотрел лес копий и бердышей, приближавшихся к дворцу, только что отстроенному новым царем на месте дворца Годуновых.
Все еще не понимая в чем дело, муж на всякий случай попросил жену вставать, и сам поспешил наскоро одеться. Однако шум, сначала глухой, не только не стихал, но, становясь с каждою минутой явственнее, вскоре перешел в какие-то вопли, слышавшиеся уже в самих сенях дворца.
Басманов, в отчаянии вбежав;;к супругам, сказал царю: «Все кончилось! Москва бунтует: хотят головы твоей. Спасайся!»
Супруги поняли все! И полуодетая царица, не помня себя от ужаса, кинулась зря в сени, уже наполненные разъяренным народом, не была, к счастью своему, узнана толпою, получила в суматохе несколько толчков, пересчитала, благодаря одному из них, несколько ступеней дворцовой лестницы, бросилась потом обратно в свои покои, и, наконец, полу-ублагополучно укрылась в апартаментах своей гофмейстерины, на пороге которой стал с саблею преданный ее слуга Осмульский. Но буйная толпа, продолжая искать по всему дворцу несчастного царя, уже выпрыгнувшего в окно, вломилась в убежище царицы, умертвила Осмульского, подстрелила одну из придворных дам, панну Хмелевскую, умершую от раны несколько дней спустя, и грозила смертью самой Марине, которая, как повествуют, сидела ни жива ни мертва под юбками своей гофмейстерины, барыни весьма тучной.
Подоспевшие бояре выручили, однако, царицу, приказав толпе удалиться и не тревожить женщин, ни в чем;;не виноватых.
Марина не свиделась более со своим мужем. Овдовев в это же самое утро, она узнала о своем низвержении и была заключена под стражу в том же дворце, где так недавно еще окружало ее всеобщее поклонение.
21-го мая, два дня спустя по воцарении Шуйского, Марина была возвращена отцу, причем, однако же, у нее отобрали все драгоценности, которым немедленно составили точную и подробную опись…
Иван Михайлович прекратил читать исторический очерк М. Д. Хмырова, отвел глаза от экрана ноутбука и посмотрел на дочь. Та, свернувшись и поджав под себя ноги, мирно спала прямо в глубоком кресле.
– Читай дальше, папа! Я не сплю, – протяжно произнесла Мишель с заметным иностранным акцентом, не открывая глаз.
– Утро вечера мудренее! Пойдем, я провожу тебя в твою спальню! У тебя был трудный перелет, – Иван Михайлович проводил сонную дочь до спальни рядом с кабинетом.
– Как приятно деревом пахнет… – это были ее последние слова прежде, чем она провалилась в глубокий, спокойный сон впервые за последние две недели.
ШКАТУЛКА
– А ведь таможня могла в аэропорту и не пропустить! На вид ей лет двести, не меньше! – Иван Михайлович взял в руки небольшую шкатулку, привезенную дочерью с собой из Новой Зеландии.
Несмотря на небольшие размеры – 20х20 см, шкатулка приятно оттягивала руку. Алый бархат, коим была изнутри отделана шкатулка, местами поистерся, выдавая, что прежние владелицы явно не всегда держали этот маленький сундучок пустым. Грани шкатулки были отделаны потемневшими от времени бронзовыми накладками с замысловатым узором. Слегка выпуклую крышку шкатулки венчала изящная узорная бронзовая ручка, которая могла откидываться в обе стороны. Миниатюрная замочная скважина в обрамлении узорчатой бронзовой накладки красовалась на передней панели шкатулки, из которой торчал не менее искусно изготовленный бронзовый ключик на тонкой серебряной цепочке достаточной длины, что бы носить его на шее.
– И зачем ей понадобились сведения о Марине Мнишек? Ничего толком объяснить не успела! – Иван снял с себя кулон и положил его рядом с привезенной дочкою шкатулкой. Он не любил спать с надетым на шею кулоном, грозившим впиться в тело одним из своих острых лучей.
Иван разложил диван, стоящий в кабинете, и совсем уже собрался потушить свет, как вновь подошел к столу и впился глазами в сундучок и лежащий рядом кулон. Серебряные цепочки на кулоне и ключике были похожи, как две сестры – близняшки.
ПИСЬМО
– Я думаю: тебе пора рассказать мне, что случилось с мамой? Где она? – Иван Михайлович пристально посмотрел в заспанные глаза дочери и стал наливать сливки в кофе.
Вместо ответа Мишель полезла в свою сумочку, висевшую на спинке стула, и достала кусок пожелтевшего пергамента, свернутого трубочку.
Пергамент был явно старый. Это был кусок тонко выделанной шкуры неизвестного происхождения, пожелтевший от времени. Еле уловимый запах тлена, специй и духов исходил от него.
Иван Михайлович осторожно развернул пергамент, сердце бешено колотилось от предчувствия беды. Он несколько раз перечитал текст, написанный латинскими буквами. Несмотря на то, что;;письмо (а это было, несомненно – письмо) было написано с применением вычурных вензелей, он сразу узнал почерк Ароны.
Он ощутил, как у него застучал пульс в висках. Мысли разбегались. Он никак не мог сосредоточиться и сформулировать вопрос дочери.