Александр Стесин – Азиатская книга (страница 89)
— Не могу поверить, что ты меня все это время прождала, — сказал я, чувствуя себя эдаким Юрием Деточкиным («Люба, я вернулся»).
— По правде сказать, я уже не знала, что и думать. Санни попросил, чтобы я встретила тебя здесь в три часа дня. Я приехала, тебя нет. Звоню тебе, пишу эсэмэс, ты не отвечаешь. Звоню Санни, он сидит у своих родственников и знать ничего не знает. Что же мне оставалось делать? Только ждать.
— Прости меня, Чару, я пытался тебе позвонить, но в аэропорту у меня почему-то не было связи. Понимаешь, меня не хотели выпускать из зала вылета.
— А зачем ты туда поперся?
— Чтобы заранее сдать багаж. Санни сказал, что так можно. Багаж у меня не приняли, а потом не хотели выпускать. Садисты какие-то. Требовали, чтобы я нашел поручителя.
— Ну правильно. Если ты уже зашел в зал вылета, зачем тебе выходить обратно? Это выглядит подозрительно. Откуда им знать, что ты не террорист? Они просто выполняли свою работу. А ты в следующий раз будешь знать, как слушать Санни.
— Ну и куда мы теперь?
— Думаю, никуда. Я собиралась напоследок повозить тебя по городу, но до твоего рейса осталось меньше трех часов. Пока мы доберемся до центра, надо будет уже ехать обратно. Единственное, что я могу тебе предложить, — это перекусить что-нибудь поблизости. Если я правильно помню, тут в пяти минутах езды есть торговый центр, там наверняка будут какие-то забегаловки. Хочешь?
В кафе за соседним столиком сидела сикхская семья. Четырехлетний мальчик выпрашивал сладости — расгуллу и гулаб джамун. «Гулаб джа-а-амун, гулаб джа-а-амун…» Сердце сжалось от знакомого мотивчика: точно так же клянчит моя Соня. Пора домой.
IV. АНИРВАЧАНИЯ
Ашрам
В лесу, окруженном живописными предгорьями и меандром большой реки, мы приобщились к ведической медитации, посетив обитель «Арша Видья Гурукулам». Этот лесной ашрам был основан полвека назад ведантистом Свами Даянандой Сарасвати (для приближенных — Пуджья Свами). Семья Сандипа ездит сюда уже много лет. С некоторых пор встречи в «Арша Видья» вошли у них в традицию. Сандип и Ниру приезжают с детьми из Нью-Йорка, Санджай и Судха — из Калифорнии, родители Ниру и Санджая — из Дели, родители Сандипа и Судхи — из Коннектикута. Воссоединение на нейтральной территории ашрама — верный способ избежать конфликта. Каждый год в течение недели они всей семьей медитируют, занимаются йогой, гуляют по лесу и поют бхаджаны[181]. Затем разъезжаются до следующего раза. Никаких раздоров и разногласий. Мир да покой. Шанти, шанти, шанти. Попадая в ашрам, человек тотчас проникается духом вселенской любви и доверия. На дверях коттеджей, где размещают постояльцев, нет замков. Встречаясь на лесной тропе или за трапезой в монастырской столовой, незнакомые люди улыбаются и уступают друг другу место. В другое время при других обстоятельствах они бы ни на секунду не забывали о том, что человек человеку волк. Но пока они здесь, ни у кого не возникает и мысли, что кошелек, оставленный в незапертой комнате, могут украсть. «Арша Видья» — это макет царства Рамы, дом отдыха от мирского зла. Монастырь-санаторий на краю священного Ришикеша.
Длинный день начинался с управляемой медитации: аккурат в шесть утра многоголосица бхактов запевала мантру «Ом намах Шивая». Запах сандаловых благовоний прикрывал несвежее дыхание заспанных людей, медитирующих натощак. Полагалось сидеть со скрещенными ногами и прямой спиной, чтобы пробудить энергию кундалини. Несколько лет назад я пытался освоить основы дзадзен в Японии, а еще раньше занимался «осознанной медитацией» в Таиланде. Ни в том, ни в другом случае я не продвинулся дальше стартовой точки, но, по крайней мере, без особых усилий высиживал положенные полчаса. Теперь же я был не в состоянии сосредоточиться ни на чем, кроме боли в тазобедренных суставах. «Встреча с собой, это встреча с собой, — доносился из динамика голос Свами. — Никаких ожиданий, никаких откровений, просто встреча с собой. Я не тело, я не имя, я есмь То…» Боль в суставах свидетельствовала об обратном: я есмь тело, тело со всеми его неполадками.
Сам Свами-джи появлялся ближе к семи. В панорамные окна храма мне было видно, как он идет по тропинке в окружении свиты. Он был облачен в оранжевое одеяние саньяси. Оранжевый цвет символизирует огонь, пожирающий тело. Цвет отречения. Я не тело, я не имя… За пять минут до его прибытия в зале включали кондиционер. Когда он входил, все поспешно вставали, как вставали, помнится, в начальной школе при появлении учительницы. «Здравствуйте, садитесь. В тетрадях — число, классная работа». Свами-джи поднимался на подиум, опускался в кресло, надевал петличный микрофон. Прежде чем начать лекцию, он отправлял в рот что-то вроде облатки. Семидесятипятилетний гуру, худой как жердь, до блеска лысый, с большим крючковатым носом и темными, почти лиловыми губами, с шиваитской трипундрой на лбу и огромной старческой родинкой на правой скуле. Эта родинка выглядела как нечто наносное, еще одна обрядовая отметина из глины и пепла, а трипундра, наоборот, как естественная часть лицевого рельефа, глубокомысленные складки на переносице. Когда он говорил, его лицо оставалось неподвижным, зато руки непрерывно двигались, пальцы складывались то в одну, то в другую мудру, запястья выгибались, как у актера-танцора катхакали. Эта причудливая жестикуляция приковывала внимание зрителя. Медленная речь с глухим завыванием в конце каждой фразы воспринималась как музыкальное сопровождение к танцу рук. Скелет с крючковатым носом и фиолетовыми губами, утопающий в оранжевой тоге, наш учитель казался инопланетянином, существом иной породы, чем все остальные, сидящие в зале. Между тем, низводя веданту до нашего уровня понимания, он сыпал примерами из повседневной жизни: «Вот мы спешим на работу или сидим на совещании или просматриваем соцсети…» Кто это «мы»? Ведь у него, человека в оранжевом одеянии, совсем другой опыт! А опыт, согласно «Бхагавадгите», стоит выше знания. Возможно, когда-то и он, еще не будучи Свами-джи, жил обыкновенной жизнью — спешил на работу, сидел на совещаниях. Но это было давным-давно, и теперь он пользовался реалиями из своей прошлой жизни так же, как писатель, много лет живущий в эмиграции, пользуется родной речью, изо всех сил стараясь избегать калькирования и архаизмов. Увы, его попытки говорить на нашем языке были не вполне удачны, приводимые примеры чересчур схематичны, реалии приблизительны. Но суть была не в этом, а в том, как он играл руками, в интонационных модуляциях голоса Свами, в самом его присутствии (Маниш Шарма употребил бы слово «вибрации»), в благовониях, которыми был пропитан воздух, в том приятном комке умиротворенности, что набухал у меня в груди.
Присутствующие в зале были, условно говоря, людьми среднего возраста — в диапазоне от моих ровесников до ровесников моих родителей. Молодежи практически не было, как не было и иностранцев (кроме меня — еще двое-трое белых). В основном паства состояла из людей обеспеченных, принадлежащих к «профессиональному сословию». Финансисты, айтишники, инженеры, врачи, адвокаты. В первой лекции по «Бхагавадгите» Свами-джи проповедовал им отречение от земных благ; говорил, что все амбиции, успехи и неудачи, честь и бесчестье не имеют никакого значения. Let it be. И люди, погруженные в суету сует, внимали его речам, после лекции падали ему в ноги в согласии с древним обычаем, обещали исправиться, прекрасно понимая, что назавтра снова станут служить мамоне, вернутся к кармической жизни, от которой предостерегал их Свами. Ибо, если бы они и вправду вняли его советам и отказались от амбиций, ашраму-пансионату, живущему на пожертвования попечителей, довольно скоро пришлось бы закрыть свои двери за неимением средств к дальнейшему существованию. Однако в этом действе не было и тени лицемерия. Напротив, оно было необходимой частью заведенного миропорядка. Каждый должен знать свое место и делать свое дело. Этот кастовый принцип прописан в шастрах. Дело саньяси — призывать к отречению от мирских благ, а дело мирянина-домовладельца — раскошеливаться на поддержание ашрама.
Насилу оторвавшись от завороженного наблюдения за руками Свами-джи, я пытался вслушаться в содержание лекции. О чем он толкует? Кажется, ничего такого, что нельзя было бы почерпнуть из книги Мюллера «Шесть систем индийской философии». Ишвара, майя, раджас, тамас и саттва, ахимса, сат-чит-ананда… Немножко логики ньяи: при каком условии А равно Б, но Б не равно А? Все это вдруг кажется мне знакомым, узнаваемым. Так санскритские корни неожиданно проступают в русских словах, и недоступное сразу делается доступным: «виджняна» взывает «виждь!», «буддхи» слышит себя в «побудке» и «пробуждении», а «манас» ведет к «пониманию», открыв потайную «двар» (дверь).
В плотном графике ашрама лекции Свами чередовались с ведическими песнопениями, медитацией, йогой, пранаямой[182] и «общественными работами» (одни подметали двор, другие помогали на кухне). Трехразовое питание в столовой не предусматривало кулинарного разнообразия: на завтрак — пшеничная каша «упма» с острым соусом и простоквашей, на обед — чечевичная похлебка, тушеная капуста или карри из баклажанов, на ужин — то же, что и на обед. Было, правда, одно неуставное лакомство: в лесу, где постояльцам позволялось гулять после обеда, росла шелковица.