Александр Стесин – Азиатская книга (страница 82)

— Скоро доедем до Фатехпура-Сикри, — как ни в чем не бывало сказала Чару. Я открыл путеводитель и стал читать вслух.

Фатехпур-Сикри — город из красного песчаника, построенный падишахом Акбаром в середине XVI века. Одно время он был столицей империи Великих Моголов. Дворцы, мечети, медресе, библиотеки и мавзолеи Фатехпура-Сикри сочетают в себе все основные стили индийско-мусульманской архитектуры. В священной части города рядом с главной мечетью стоят церковь и индуистский храм. У веротерпимого падишаха было три жены: мусульманка, индуска и христианка; каждой из них требовалось отдельное место для богослужения. В жилых покоях, которые занимали избранницы Акбара, узорчатые балюстрады, колонны, резные ширмы, террасы украшены замысловатыми орнаментами из драгоценных камней и фресками со сценами из «Рамаяны» и «Шахнаме». Окна опочивален выходят во внутренние дворики с бассейнами и водопадами. Один из двориков вымощен черной и белой плиткой в виде гигантской шахматной доски. Это и есть доска — для шатранджа или чатуранги, словом, для индийских шахмат. В качестве фигур падишах использовал девушек из своего гарема. Партия могла продолжаться несколько дней.

В 1584 году столицу империи перенесли в Лахор, и Фатехпур-Сикри постепенно обезлюдел. В наши дни это город-кладбище. Бродя по залам бывшего дворца Акбара, ты то и дело наступаешь на могильные плиты бесчисленных вельмож, пока мальчишка, навязавшийся тебе в гиды, выдает через пень-колоду заученный текст про расцвет империи Великих Моголов, про красоту царицы Джодхи. «Строительство города было завершено в срок, как раз к сорокалетию императора, — декламирует он ломким пубертатным голосом, запинаясь и сильно коверкая слова. — Его строили тяжкие двенадцать лет, но долгое время Акбару казалось, будто город вырастает сам собой, как по волшебству. Его министр строго следил за тем, чтобы во время пребывания его величества в своей резиденции никаких строительных работ не проводилось… Тогда в городе должны были раздаваться лишь приглушенные, радующие сердце звуки. Слабый ветерок разносил отдаленный перезвон колокольцев на ногах танцовщиц, журчание фонтанов и мелодии гения музыки Тансена. Слух императора услаждали поэтическими шедеврами; по вторникам в открытом павильоне шла неторопливая игра в шахматы — при этом в качестве шахматных фигур использовались девушки-рабыни, — а во второй половине дня в затененных покоях, под огромными колыхающимися опахалами начинались игры любовные…» Уже потом ты поймешь, что этот текст тебе знаком: он взят из «Флорентийской чародейки» Салмана Рушди. А сейчас, бросив любопытный взгляд на неотвязного мальчишку-декламатора, ты с удивлением обнаруживаешь, что он никакой не мальчишка, а уже, должно быть, разменял пятый десяток.

— Бабур, Хамаюн, Акбар, Джахангир… Вот она, история Индии, — резюмировал Сандип. — Слава победителям! Моголам, персам, англичанам и прочим захватчикам! Теперь их достижения — это наши достижения. Их архитектура, их язык. Все привозное. Только вегетарианство у нас свое. И еще ахимса. Непротивление злу. Есть две вещи, которых у нас не терпят: агрессия и законопослушность. Это индийская философия, которую нам внушали с детства. Мы жуликоватые вегетарианцы. Потому нас и завоевывали все кому не лень.

— Ты так думаешь? А по-моему, все как раз наоборот, — возразила Чару. — Ненасилие — это то, что просветители вроде Ганди-джи пытались, но так и не смогли привить нашему народу. Помнишь, ты рассказывал, как после убийства Индиры Ганди вы с Ариджитом стояли у входа в общагу, а в это время мимо проезжал грузовик с дружинниками?

— Помню, конечно. Они уговаривали нас поехать с ними в гурдвару, чтобы бросать булыжники в сикхов. Даже деньги предлагали. Десять рупий за каждый удачно брошенный камень.

— А мусульманские погромы в Мумбаи помнишь? У нас всегда кого-нибудь бьют, забрасывают камнями, сжигают заживо. Вся наша история от Чандрагупты до Нарендры показывает, что вегетарианцы вполне могут быть людоедами.

В противоположность большинству ее знакомых Чару придерживалась либеральных взглядов, порицала Нарендру Моди за религиозный консерватизм (в этом она была единодушна с Джей-Джеем) и мечтала, чтобы ее дочери вышли замуж за иностранцев. Кастовая система, говорила она, есть безусловное зло. Из-за своей косности индийское общество утратило способность к состраданию, вот откуда все нынешние беды. Для паломников с рюкзаками и путеводителями «Lonely Planet» Индия — это саньяси в шафрановых одеждах, сидящий в позе лотоса на ступеньках гхата. Но есть и другая Индия, которую не показывают туристам и о которой редко пишут в книгах. Есть Дели — столица насилия, где еще свежа память о Джиоти Сингх Панди[165], но после всех обличительных статей и речей количество групповых изнасилований не только не упало, а, наоборот, возросло. Есть убийства чести в Харьяне: если девушка выйдет замуж за представителя другой касты, ее родственники могут сжечь ее заживо и их действия наверняка останутся безнаказанными. Есть — в той же Харьяне — особый вид политического протеста: угнетенные джаты[166] устраивают засаду на дорогах, останавливают машины со столичными номерами, избивают мужчин и насилуют женщин. Есть миллионы мусульман, которым приходится скрывать, что они мусульмане, чтобы устроиться на работу. Есть безысходность, полное отсутствие социальной мобильности, несмотря на все списки SC/ST[167], и закономерные следствия этой безысходности — грабежи, убийства, героиновая эпидемия от Пенджаба до Бихара. Есть чудовищная коррупция и необузданная агрессия со стороны представителей власти, чей лозунг «С вами, для вас, всегда!». Все это есть. Но она, Чару, всегда помнит: это ее город, ее страна. Если ее дочери захотят жить в Америке или где-нибудь еще, она будет только рада. Но сама она никуда отсюда не уедет, даже если будет знать, что на новом месте ее ждет все самое лучшее.

— Чару у нас всегда была матерью Терезой, — сказал Сандип. — Помнишь, Чару, того нищего старика, который околачивался возле нашей школы, когда мы были не то в пятом, не то в шестом классе? Он еще тебя мамой называл. Решил почему-то, что ты в прошлой жизни была его матерью. Он приходил чуть ли не каждый день и всегда тебя звал: «Мама, мама!» А ты его жалела и давала ему деньги. Помнишь, как мы тебе кричали: «Чару, Чару, твой сын пришел»?

— Не помню ничего такого. По-моему, Санни, ты так долго отсутствовал, что твои воспоминания перемешались с эпизодами из мыльных опер.

— Мои воспоминания как назойливые родственники, которые продолжают тебя навещать даже после того, как ты дал им понять, что их присутствие в твоем доме нежелательно.

— Красиво. Это ты сам придумал?

— Нет, вычитал где-то. Уже не помню где.

— Не верю, — засмеялась Чару. — Ты, кроме учебников и статей по физике, отродясь ничего не читал!.. Так, — сказала она после паузы, — а теперь чего ты там вспоминаешь?

— Ничего.

— А все-таки?

— Однажды, когда мне было лет семь, я пришел домой и увидел, что перед нашей калиткой стоит мусульманская семья. Я спросил, что им нужно, а они ответили, что до Раздела это был их дом. Представляешь? А теперь я сам вот так же вернулся к Кашмирским воротам, глазею на свой прежний дом и распугиваю новых жильцов.

— Вот уж не ожидала от тебя лирики.

— Да я и сам себе удивляюсь.

Пока дорога на Агру разматывалась, как бесконечное сари царевны Драупади, Чару с Сандипом продолжали о чем-то дискутировать, но я уже выпал из разговора и, глазея на заоконную пастораль, ушел в отключку. Человек с рюкзаком и путеводителем «Lonely Planet» — это я. Паломник-половник, который черпает (или хочет почерпнуть) некий смысл из разрозненных путевых впечатлений. Вглядываясь во всепоглощающий смог, я выхватываю из него отдельные очертания, вижу то одни, то другие детали, но никак не могу составить целостную картину. Вижу то храмовое святилище, то больничную палату, где до боли знакомые лица мелькают, как беспорядочные мысли у человека, впервые пробующего медитировать. Вспоминаю то безумного садху, застывшего, как мим, на паперти храма Ханумана, то делийского полицейского, который долго рылся в моем рюкзаке в поисках взрывчатки (читай: в ожидании взятки), то плутоватого гуру-джи с огромного фотопортрета в гостиной у Маниша Шармы, то детское кладбище под Нью-Йорком, где вместо цветов на могилы приносят воздушные шарики и плюшевые игрушки. «Вижу Тебя в образах неисчислимых…»

Как можно, внимая наказу «Бхагавадгиты», полюбить Время, если оно самое ужасное из всего, что существует? Что получится, если свести воедино мелькающие картины из прошлого и настоящего? Ни то ни се. Майя, митхья, авидья, анирвачания. Так же как у эскимосов, согласно расхожей байке, есть тридцать различных слов, означающих снег, а у туарегов — сорок названий песка, так у индусов существует целый словарь синонимов для обозначения кажимости, которая не является ни бытием, ни небытием. Как понять, что мир, который мы видим, — не больше чем лунное отражение, размноженное озерной рябью на тысячи маленьких лун, или небо, упакованное в тысячу кубышек, расфасованный абсолют?

Несколько лет назад в Таиланде мы с женой записались на курсы медитации в буддийском монастыре. Молодой монах преподавал неофитам нехитрую технику: «Для начала вы, как водится, должны сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох, вдох-выдох. Но обезьяний ум не дает вам покоя, то и дело напоминая о теле. Где-то что-то ноет, покалывает, чешется. Вы не должны пытаться подавить в себе эти сигналы. Наоборот, ваш мысленный центр временно переносится в область тела, и, продолжая сидеть неподвижно, вы отмечаете этот зуд, констатируете его, повторяя про себя: „Чешется, чешется, чешется…“ Через некоторое время обезьяне вашего ума надоест такое повторение, и вы увидите, как неприятное телесное ощущение исчезнет само собой, уступая место какому-нибудь внешнему стимулу — например, тиканью часов. Пока вы пытаетесь игнорировать это тиканье, у вас ничего не получится. Но как только вы сосредоточитесь на нем, повторяя „тикает, тикает, тикает“, оно исчезнет. Не желая успокаиваться, обезьяна подсунет вам какую-нибудь навязчивую мысль, и вы отметите ее: „Вспомнил о неоплаченном счете, о неоплаченном счете, о неоплаченном счете…“ Потом вы почувствуете умиротворение и сонливость, но, не поддаваясь соблазну, сосредоточитесь на своем состоянии и будете мысленно повторять „Клонит ко сну, клонит ко сну, клонит ко сну“, пока не проснетесь».