Александр Стесин – Азиатская книга (страница 60)

Вообще по первому, самому поверхностному впечатлению яванцы — исключительно милые. Недаром в бестселлере Элизабет Гилберт «Ешь, молись, люби» последняя часть («люби») посвящена Индонезии. Спокойные, обходительные, доброжелательные — как тут не влюбиться? Но необязательно знать всю подноготную, чтобы понимать элементарные вещи: люди есть люди, а не кроткие существа, для которых главное — жить в согласии с собой и природой. Иначе говоря, не такие, какими рисует их Гилберт, создательница новых голливудских стереотипов.

Люди есть люди, а страны есть страны, похожие и не похожие друг на друга. Любые обобщения и сравнения заведомо ложны, но, если не обобщать и не сравнивать, трудно вообще что-либо сказать. Похожа ли Индонезия на материковую Юго-Восточную Азию, в которой я был раньше? На Лаос, Таиланд, Камбоджу? Нет, не похожа. Индонезийский архипелаг — отдельная вселенная. Хотя, если живого интереса хватает только на взгляд с высоты птичьего полета, везде примерно одно и то же. Это и выражает режущая слух фраза «глобальный Юг». Глобальный Юг — это та обширная часть мира, где рекомендуется пить только бутилированную воду и где считается нормальным обгонять по встречной полосе. В остальном же — ничего общего.

Соня с Дашей рады провести остаток дня в этой деревне, где приятно пахнет костром и навозом. Но я тяну их дальше — к вулкану Нглангеран. Восхождение занимает около полутора часов. Путь наверх лежит через тропический лес — заросли пандана, лианы, бетельные пальмы, тик и падук, шелковые альбиции и пахучие альстонии, красные цветы китайского гибискуса, банановые грозди, плоды какао и дуриана, ходульные и досковидные корни, черные в зеленую полоску бабочки-парусника Блюме и ярко-голубые парусники Улисс, скрип бамбука, похожий на щебет птицы… Мы протискиваемся через узкие расселины, взбираемся по канатным лестницам. В какой-то момент Даша, устав, отказывается идти дальше, и тогда Янто без лишних слов взваливает ее на плечи и весь остаток пути несет на себе.

— Спасибо, Янто, но вам, наверное, тяжело, давайте лучше я ее понесу.

— Нет, папа, я хочу, чтобы меня Янто катал! — кричит мигом повеселевшая Даша. — И-го-го!

— Да мне совсем не тяжело, доктор Алекс, — уверяет меня Янто, — я шестерых сыновей таскал, а теперь они выросли, и я скучаю по наспинному грузу. Мне приятно ее нести. Можно? Тем более у вас и так рюкзак с водой на спине, куда ж вам еще?

В конце концов мы оказываемся на площадке уступа, с которой открывается ошеломительная панорама водопадов, рисовых чеков и горных деревень с красными четырехскатными крышами. Где-то я уже все это видел… И вдруг меня осеняет: да ведь это один из фоновых пейзажей в моем компьютере! Живописная заставка, на которую пялишься, включив монитор в начале рабочего дня, с мыслью: вот бы мне сейчас быть там, а не здесь… И вот моя мечта наконец сбылась, я не там, а здесь, внутри скринсейвера под названием Нглангеран.

Вспомнилась одна из серий «Сумеречной зоны», где главный герой, беглый нацист в Аргентине, изо дня в день приходит в музей посмотреть на одну и ту же картину: лодка, ива, излучина реки. Изо дня в день он просит ангелов перенести его в картину, висящую на стене музея. И вот однажды, спасаясь от напавших на его след охотников на нацистов, он проникает в музей посреди ночи, чуть ли не на ощупь находит нужный зал, стену, снова он обращает молитву к ангелам, и они исполняют его желание. Когда минуту спустя в музей врываются преследователи, зал, где только что был беглец, оказывается пустым. Он ушел от погони, волшебным образом перенесясь в пространство художественного вымысла, но вот незадача — он попал не в ту картину. Дело в том, что вчера вечером служители музея перевесили все холсты и теперь на месте пейзажа с лодкой висит босховский ад. Я пересказываю эту внезапно всплывшую в памяти историю Янто, и он одобрительно кивает: «Это американская сказка, да? Очень хорошая».

К счастью, здесь никакой перевески не было, рай — по-прежнему рай, а не ад, и мы оказались ровно в том месте, о котором мечтали. На вершине горы компания молодых индонезийцев разбила лагерь: палатки, гитары, студенческая беспечность. Девушки — в хиджабе, зато у парней вид вполне хиппарский, бороды и длинные волосы. Походники они и на Яве походники. Нас угощают баджигуром — горячим приторным напитком из кокосового молока с пальмовым сахаром, имбирем и панданом. Признаться, я бы предпочел глинтвейн.

На следующее утро, распрощавшись с Джокьякартой, мы едем на восток, в сторону Сурабаи. За окном мелькают варунги, банановые заросли, красная черепица одноэтажных построек, рисовые поля, где женщины в широкополых соломенных шляпах мотыжат землю и обирают гусениц. Голубые холмы на горизонте. Янто рассказывает девочкам сказки про шакала и обезьяну, про крокодила и корову, про одинокого крестьянина и радугу. Он на редкость артистичен; рассказывая в лицах, буквально перевоплощается в персонажей. Наш персональный ваянг.

Остановившись на обед в придорожном варунге, заказываем кофе из Таны-Тораджи. Согласно Янто, побывать в Индонезии и не попробовать этот кофе — преступление. «Тораджа — это танцы с трупами, дома-корабли и лучший в мире кофе». Не знаю, как погребальные церемонии и дома-корабли, а кофе из Тораджи действительно впечатляет. Возможно, лучший из всех сортов кофе, что я когда-либо пробовал (включая тот, над которым работала пальмовая циветта). А вот и самое знаменитое блюдо из Сурабаи: черный суп «равон». Черный цвет и особый вкус ему придает келувак, он же — панги, или «футбольный фрукт», плод дерева пангиум съедобный, растущего в мангровых болотах Индонезии и Папуа — Новой Гвинеи. Вообще-то этот плод смертельно ядовит в свежем виде, даром что называется съедобным. Но если семена панги сначала отварить, а затем закопать в золу и банановые листья и оставить на сорок дней, смертоносные яды уйдут. После этого келувак можно использовать как приправу для супа или риса. Вкус у этого блюда приятный, но не слишком запоминающийся, а вот последствия — да, запомнились. То ли семена недостаточно отварили, то ли недостаточно глубоко закопали и недостаточно долго держали в земле… Короче говоря, после этой трапезы меня мутило и лихорадило без малого три дня.

3

Самолет на Бали набит под завязку белыми людьми. Мы сидим рядом с растатуированным бугаем-голландцем, который играет в видеоигры на своем телефоне, непрерывно ест арахис в шоколаде и пердит на весь самолет. Зажав нос, Соня читает роман индонезийской писательницы Ди Лестари «Бумажные кораблики» — международный бестселлер в жанре young adult. Я тоже уткнулся в книгу: читаю повесть Умара Каяма «Смиренная»; там, как и у Тура с Курниаваном, в центре сюжета многострадальная сильная женщина.

За последний месяц я прочел рекордное количество индонезийского худлита и теперь могу оставить на Goodreads исчерпывающий читательский отзыв: индонезийцы пишут хорошо. И все-таки мне не совсем понятно: откуда у них эта тяга к готике и абсурду; откуда эта очарованность смертью и весь этот гротеск с налетом садизма, как в корейском кинематографе? Кроется ли здесь какое-то глубинное свойство их культуры, мифологии, мироощущения? Так или иначе, индонезийские авторы — виртуозные рассказчики, мастера выстраивать захватывающий сюжет. Возможно, отчасти тут заслуга их фольклорной традиции, к которой нас так усердно приобщал Янто. Да и вообще по части артистизма индонезийцев не переплюнуть. Вот и Бали, если верить путеводителям, остров, где все дышит искусством. Затем и летим.

На Яве туристов было на удивление мало, а тут, кажется, вся Австралия и пол-Европы. В аэропорту Денпасар — потная давка и оглушающая музыка. Если на Яве из репродуктора доносился гамелан, здесь нас встречают Тейлор Свифт, Ариана Гранде и прочие кумиры молодежи, от которых у меня, старпера, давно сводит скулы. Жара, толчея, пластмассовые Ганеши, американская попса из динамиков. И над всем этим — кумачовая растяжка: «Welcome to Bali, the last paradise on Earth». Еще вчера мы колесили по Яве в компании замечательного проводника-папуаса, веря и не веря, что мы в Индонезии, на краю света, в самой отдаленной от дома точке земного шара. А сейчас, протискиваясь сквозь толпу хипстеров и хиппарей, думаешь: «Какой еще к черту край света, когда весь свет уже тут?»

Дорога из Денпасара в Убуд занимает почти два часа — не потому, что далеко, а потому, что пробки. «У нас говорят: по времени — далеко, а по расстоянию — близко», — приговаривает водитель. Впрочем, о том, что расстояния — вещь весьма относительная, мне напоминают не только слова водителя, но и все, что я вижу из окна маршрутки. Казалось бы, от Восточной Явы до Бали — рукой подать. Но здесь все совершенно другое, от природы до архитектуры; даже головные уборы другие, вместо фескоподобных шапочек — косынки уденг, повязанные так, чтобы узел был спереди, а макушка — открыта. После Явы все кажется несколько игрушечным, заточенным под европейских туристов, жаждущих тропического рая с «духовкой». Все ухоженное, тесно отстроенное, многолюдное. Уже не «глобальный Юг» с его привычными хибарами, а вполне себе первый мир, напоминающий Флориду. То тут, то там понатыканы замысловатые индуистские алтари и храмы. Поначалу кажется, что все они новоделы, возведенные в угоду туристам. Но нам объясняют, что некоторым из этих «новоделов» — сто лет, а то и двести. Как-никак у каждого района, у каждой деревни, у каждого участка, который делят несколько родственных семей, имеется свой храм.