Александр Стесин – Азиатская книга (страница 6)
Если исключить комаров, место было более чем пригодным для стоянки. Кто-то предусмотрительно оставил нам кострище и деревянный столик со скамейкой. Кто были эти заботливые люди, долго гадать не пришлось: вслед за нашим катамараном к берегу пристала длинная деревянная «бурмантовка».
Поначалу хозяева поляны — два бритоголовых парня в защитных формах, представившиеся Русланом и Максом, — держались не слишком дружелюбно, недоумевая, почему неместные столь бесцеремонно оккупировали их стан. Но когда один из оккупантов, то есть я, у которого еще утром закончилось курево, вместо объяснений и извинений попросил сигарету, хозяева неожиданно смягчились и предложили целую пачку.
— Не, пачку мне не надо. Мне бы одну сигаретку — и все…
— Да бери пачку, чё ты, у нас еще до хрена есть. Пива выпьешь?
— Выпью. А мы тут ужин собрались готовить. Будете с нами ужинать?
Разделить с нами трапезу парни не захотели, однако достали из лодки еще пива и 0,7 коньяка «на всякий случай». А увидев, что компания смешанная, и вовсе расцвели, стали шутить и предлагать девушкам пострелять из охотничьего ружья. «А чё, мы щас быстро в поселок за ружьем сгоняем… Пойдем на ночную охоту».
Пока Макс заряжал ружье, спьяну не попадая шомполом в дуло, Руслан дегустировал фирменный глинтвейн и, клеясь к Наташе, требовал раскрыть ему тайну рецепта. «Да я серьезно, я завтра же сам это дело сварю. Как ты говоришь, яблоко добавить, сахар, чего еще?» — «Баранину, блядь, добавь, картошку», — издевался Макс. Когда закончилась стрельба «в молоко», было уже утро.
Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга — еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах — решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку обитые жестью двери в общие камеры, по левую — карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не хуй садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплены табличка «Mare Tenebrarum»[5] и пояснительная приписка: «Латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи.
В отличие от Ушмы зона в Хорпии действовала до 1987 года. Когда-то последние из политзаключенных досиживали здесь свои сроки на правах «опущенных», как поведал один из «дедушек», известный в поселке по кличке Дед Махно. У Деда Махно мутные глаза и неряшливая длинная борода; одевается по-лагерному: грязная тельняшка, поверх тельняшки — свалявшаяся фуфайка, поверх фуфайки — две спецовки. Интересно, сколько ему лет? Получив первый срок «по мелочовке» чуть ли не в подростковом возрасте, Дед Махно провел в лагерях в общей сложности тридцать девять лет. Да и теперь они со старухой живут в избе, которая по своему интерьеру, страшной грязи и общему ощущению не особенно отличается от бараков. Его любимая история, рассказываемая в духе «скажи-ка, дядя, ведь недаром», — воспоминание о лагерном бунте. «Подожгли ихний барак, а тех, которые выбегали, у входа с заточками поджидали…»
Есть в Хорпии и другие колоритные личности. Например, два Владимира. Один из них, Владимир Б., тоже седобородый дедушка-зэк, родом откуда-то с Западной Украины. Он давнишний знакомый Влада и Наташи, несколько раз помогавший им добраться до отдаленных точек (то на лодке, то на дрезине). Манси Хандыбины принимают его почти за своего. Живет он с сыном Димой, в котором, говорят, души не чает. «Да и вообще добрейшей души человек, — подытожила Наташа, — если не считать того, что на его совести два или три убийства». В то время как жилистые руки Б. прикрепляют что-то к дрезине, Дима, круглолицый рослый увалень, заботливо отгоняет от отца неотвязных слепней.
Второй Владимир — бывший начальник лагеря. Сколько убийств на его совести, никто не знает. В свободное (послелагерное) время он «порешил» как минимум двоих: собственного зятя и какого-то приезжего (возможно, этнографа), ходившего всюду с записной книжкой и тем самым навлекшего на себя подозрение со стороны Владимира Иваныча: дескать, стукачок приехал. Между тем основное занятие бывшего начлага — «охранять режимную территорию», пусть и бездействующую.
— Что же вы тут охраняете? — не понял Влад. — Ведь половину бараков уже разобрали, а вторая половина сгнила, один БУР остался.
— А это ничего, — ответил, дохнув перегаром, «гражданин начальник». — Когда новых начнут пригонять, мы тут быстро всё отстроим.
Последний день пребывания в Хорпии был отведен для «деловых» визитов. Прежде всего надо было повидаться с Плюхами. Плюхерфельд, или Плюха, числится старостой («мэром») Хорпии и Бурмантово. Тетя Валя — его жена. Оба они — уроженцы этих мест, дети спецпоселенцев. Тетю Валю мучил давний, основательно запущенный диабет. Ситуация становилась действительно опасной, и жена мэра сама обратилась к Наташе за помощью. Вроде бы обо всем договорились, Наташа выхлопотала для нее прием в екатеринбургской клинике эндокринологии, но в назначенный день тетя Валя не приехала. А поскольку телефонной связи на севере Ивдельского района нет, Наташа пребывала в неведении относительно причины вплоть до нашего приезда в Хорпию, когда — еще до визита к Плюхам — мы узнали от местных, что тетя Валя «жива-здорова».
После Плюхов мы собирались отправиться к Петру и Анне Хандыбиным. С этой пожилой супружеской парой Наташа знакома дольше и ближе, чем с кем бы то ни было из ивдельских манси. Среди здешних аборигенов они пользуются особым уважением: он — как первоклассный охотник и мастер резьбы по дереву, она — как матрона, хранительница мансийского очага, самая мудрая женщина на Пелыме. Фотографии Хандыбиных и их до́ма составляют добрую половину Наташиного архива. На фотографиях — обросший щетиной, нетипично высокий манси породистой внешности, с седыми растрепанными волосами, держащий в руках оленью упряжку (только что смастерил). Хрупкая, но статная женщина с умными глазами и полуазиатским лицом, закутанная в шаль. Комната, уставленная поделками из дерева. Сосновые лодки, которые Хандыбин изготовляет в количестве четырех-пяти каждое лето.
— Ой, батюшки-светы, Наташка! — заголосила тетя Валя. — Что же ты не предупредила, что приедешь? Я бы подготовилась…
— Да как же предупредишь, тетя Валя, телефона у вас нет.
— Да что телефон, у нас и электричество никак провести не могут. Наш-то дед уже третью неделю каждый день ходит, сам там работает, провода чего-то приладить они пытаются. К ночи домой приходит, с ног валится. Крынку молока выпьет и мне говорит: «Мать, — говорит, — срочно баню мне растопи». Вот и сейчас его нету. А на мне все хозяйство, четыре коровы вон, еле управляюсь. Ну вы проходите, сейчас вас парным молоком с булкой угощать буду.
— Спасибо, тетя Валя, мы ненадолго. Нам еще к Хандыбиным надо, прошлогодние фотографии им отдать, а потом в Бурмантово заглянуть, к деду Шешкину. Как у вас со здоровьем? Мы вас прошлой осенью ждали…
— Ой, плохо со здоровьем, Наташка, ты прости, осенью не успела, тут вон видишь как… Сама коров не подою, никто за меня не подоит. А со здоровьем плохо, ноги немеют, глаза плохо видеть стали. Да еще в деревне такое творится. Слыхали, небось, нет?
— Нет, а что случилось?
— Да Васька, наш сосед, невесту свою пожег. Пять литров бензину на нее вылил. Она тоже бедовая была, дрянь всякую на почте покупала. Ну я-то знала, что так будет. Он и первую свою жену забил до смерти. А весной двух лаек у меня прямо во дворе застрелил и съел, паразит. На охоту-то лень ходить.
— А как же милиция? В милицию вы обращались?
— Обращались, конечно, обращались. Из Ивделя приезжали, повязали его. С меня характеристику потребовали. Он ко мне пришел, говорит: «Ну что, тетя Валя, плохую на меня характеристику писать будешь?» А чего же, говорю, про тебя хорошего-то писать? Что ты, дармоед, когда хорошего людям сделал? Ну забрали, увезли. А через два дня отпустили. Вот он третий день по поселку пьяный ходит, ружьем размахивает. Народ стращает. Мне говорят: «Ты бы Плюху своего послала усовестить его». А я-то не хочу вдовой остаться…
На почте в Хорпии, как позже объяснила Наташа, торгуют гидролизным спиртом и героином. Истории вроде той, о которой рассказала нам тетя Валя, случаются здесь регулярно.
— А к Хандыбиным вы лучше не ходите. Туда не надо сейчас ходить. Петра Андреича уж нет больше. От туберкулеза скончался. Он к себе в охотничий домик на Пелым ушел. Вот там и умер. Наш дед его оттуда на лодке привез две недели тому. С тех пор Анна Кирилловна запила, все время пьет, лучше к ней не ходить… Время, что ли, такое, все в запой уходят. Вон Владимир Иваныч, тот, который дежурным по лагерю прежде работал, так он тоже, дай ему Бог здоровья, нынче у нас в запое. Видели его, небось, в поселке?
До Бурмантово нас довезли на уазике. Пока уазик пылил по грейдеру, водитель Юра с гордостью рассказывал нам о том, что в эти края съезжаются «геологи и геофизики со всей страны». Все что-то копают. На выезде из Хорпии машину тормознул мужик в тельняшке и армейских штанах. Пассажиры переглянулись — видимо, у всех одновременно промелькнула одна и та же мысль: сосед Васька.