Александр Стесин – Азиатская книга (страница 119)
На следующий день Садо спланировала плотную туристическую программу: рынок «Чорсу», медресе Кукельдаш (со спонтанно-обязательным визитом в мастерскую резчика по дереву), мечеть Ходжи Ахрара Вали (нам с Соней запомнилась не столько сама мечеть-новодел, сколько вкусная хурма, которая росла там во дворике). Прогулка по старому городу (тем нескольким улицам, что от него остались). Затем — площадь Хаст-Имам, медресе Барак-хана и мечеть Тилла-шейха, где приятно пахло не стариной даже, а старостью, как когда-то в комнате у дедушки Исаака Марковича — сладковатый пыльно-ореховый запах, щемящее узнавание, вызволенное откуда-то из самых глубин детской памяти. После Хаст-Имама — перерыв на обед в любимом кафе Шохруха, где прямо перед тобой тянут и нарезают домашний лагман. Попробуй, Саша-акя, хасим, нарын, манты, самса, шорпа, тушенка. Тушенка? Нет, не походные консервы, а узбекское блюдо с русским названием (вроде грузинского «остри»), мясо с овощами в горшочке. Шохрух за все платит, и это мне совсем не нравится. Я хочу поучаствовать, мне неудобно. Я ведь знаю, что лишних денег у них нет. А по нашим американским меркам здесь все дешево. Но нет, Саша-акя, нет. Даже бутылку воды купить не дает, даже за такси заплатить. Для него это вопрос принципиальный, дело чести.
В такси мне всегда уступают переднее сиденье — видимо, как самому габаритному (пора на диету!). Я все еще побаиваюсь ковида и по больничной привычке, оказываясь в закрытом помещении нос к носу с незнакомыми людьми, надеваю маску. В такси не надеваю: там все окна открыты, полная продуваемость. Но вот мы проезжаем какие-то поля, начинает тянуть удобрениями. «Фу, как воняет!» — жалуется сидящая сзади Соня. И таксист, про которого я не подозревал, что он понимает по-русски, тотчас реагирует: закрывает окна, включает кондиционер. Я надеваю маску. И он снова моментально реагирует: выключает кондиционер и снова открывает все окна. Я мало что в этой жизни знаю наверняка, но тут могу сказать точно: такой доведенной до автоматизма деликатности и внимательности к пассажиру не встретишь ни у нью-йоркских таксистов, ни у московских, ни у парижских. Здесь же, в Узбекистане, видел не раз и не два. Хотя попадалось и другое, конечно. Один из немногих русскоговорящих таксистов начал с традиционного «Откуда будете?». И, вместо привычной Москвы услышав «Нью-Йорк», расхохотался от неожиданности: «Байденский, что ли?!» Хотелось ответить фразой из рассказа Драгунского «Не хуже вас, цирковых»: «Не, я мамочкин».
Вообще же русскоговорящих тут, кажется, сравнительно мало. Даже в Ташкенте. Или это так кажется после Алматы? Разница между Казахстаном и Узбекистаном огромна — настолько, насколько в принципе может быть между двумя соседними странами. Здесь люди и выглядят и ведут себя совершенно по-другому, гораздо консервативней. Алматы модный, а тут Восток-Восток. В какой-то момент мне пришло в голову, что, если вынести за скобки богатство истории и культуры, Узбекистан отличается от Казахстана, примерно как Гана от Нигерии. Нигерия — это экспансивность и обаятельное трикстерство, бешеный темп и адреналин, нефтяные деньги и гангстерская роскошь. Гана — куда скромнее, тише, консервативнее, набожнее и душевнее. Так же и тут — по первому, поверхностному впечатлению.
По-русски говорят мало, но во всех такси крутят странную попсу с текстами на ломаном русском. Тексты приблизительно такие: «Россия страна большой, девушка красивый, пацаны крутой». И Бихруз, который по-русски знает только свое «поехали» да «подъем», вдруг начинает подпевать — и поет на удивление чисто. Он вообще исключительно артистичен, этот Бихруз, хотя сперва это не очень заметно.
Вечером снова была детская программа: мы пошли в торговый центр, где один из этажей был отведен под игральный зал, и Соня с Бихрузом битый час резались в аэрохоккей. Вот еще что бросается в глаза в Ташкенте: количество детских площадок, аттракционов, игровых комнат… Все для детей. В Нью-Йорке ничего подобного нет и в помине. Кто бы мог подумать, что Ташкент окажется идеальным местом для отпуска с ребенком?
И еще: кто бы мог подумать, что наша Садо окажется таким первоклассным туроператором? Она как будто ничего и не планирует, все спонтанно, а получается насыщенная, идеально организованная программа. И я понимаю, что все тщательно спланировано и продумано, просто подается очень ненавязчиво: а хочешь, теперь пойдем туда-то? Вот еще одно сильнейшее впечатление: ее метаморфоза. То, как при смене контекста изменилось не только мое восприятие ее, но и она сама. Там, в Америке, она выглядела такой беспомощной и неприкаянной, что, если говорить начистоту, мне вообще было трудно представить ее в качестве чьей-то жены, матери, взрослого человека… А здесь она и ведет себя, и воспринимается совсем иначе — практичная, вписанная в жизнь, со всем справляется, обо всех заботится — даже чужого ребенка усыновила. При этом говорит, что хочет снова жить в Америке, и как ей объяснить, что здесь ей и ее семье будет в десять раз лучше? Конечно, ей виднее. Но со стороны ведь тоже что-то видно. Разница между Садо здесь и Садо там настолько бросается в глаза, что ответ на вопрос, где ей лучше жить, кажется интуитивно очевидным. Но может, интуиция тут как раз и подводит и все не так просто. Иначе как объяснить, что тысячи ее соотечественников год за годом едут на заработки в другие страны, где живут черт-те как, терпят унижения, годами не видят родных… Если бы дома все было хорошо, вряд ли бы ехали. Но… Поди пойми, что со стороны, что изнутри. Одно несомненно: Узбекистан ей к лицу, здесь она на своем месте, и нет ничего радостней, чем видеть ее в родной, естественной для нее среде. Впрочем, как заметила сама Садо, родной ее среды мы еще не видели. Ташкент — это Узбекистан-лайт. А вот завтра… Завтра мы отправимся в Ургут, точнее, в кишлак недалеко от Ургута, на самой границе с Таджикистаном. Поедем в гости к ее семье. И вот там уже все будет всерьез: ни электричества, ни канализации, одна курпача. Отец Садо уже распорядился, чтобы к нашему приезду зарезали барана.
На четвертый день путешествия Алла готова меня убить. Вместо нормального, человеческого отпуска (курортный люкс — пальмы, коктейли, пляж) я, как всегда, привез ее на очередной край света, где она уже три ночи спит на полу, на этой чертовой курпаче. Зато, говорю я, зато… Здесь такие фрукты, каких ты никогда в жизни не пробовала. О, дыни! А вишня? А персики? О!.. А спанье на полу? А сортирное очко вместо унитаза? О! Нам хорошо. Когда я сплю на полу, сильно храплю. Говорю Соне: «Это я так пою». Соня отвечает с присущим ей остроумием: «Пап, не надо мне петь храпесенку».
Что до фруктов, они тут и правда самые вкусные на свете. Да и вообще удивительно: с одной стороны, суперсовременный Ташкент-Сити, с другой — повозки, запряженные осликами, и коровы, пасущиеся между новостройками. Тут как бы и СССР, и Африка одновременно (понимаю, что у большинства русскоговорящих людей в жизни сначала случается Средняя Азия, а потом уже Африка, и второе где-то может напоминать им первое; у меня же в силу биографической специфики все наоборот). Вечером гуляли у Садо возле дома, и эта атмосфера neighborhood (вечер, все высыпают на улицу, раскочегаривают мангалы), a главное — этот особый, не поддающийся описанию сладковатый запах тропиков, дыма, чего-то строительнного и чего-то съестного так поразительно напомнил город Кейп-Кост, где я жил и работал двенадцать лет назад. И сейчас тоже напоминает, пока мы едем на машине из Ташкента в Самарканд. За окном мелькают яблоневые сады, виноградники, поля, где растут подсолнухи, кукуруза, хлопок. Край изобилия и плодородия. И я с удивлением думаю о том, что все это в гораздо большей степени напоминает Западную Африку, чем соседний степной Казахстан. Не только природа, но и эти палатки по краям дороги, женщины в чадрах, повозки с осликами, маршрутки «шевроле дамас» — приталенный вариант ганского «тро-тро» с рекламой или цитатой из Священного Писания на заднем стекле. Люди в замысловатых ярких нарядах, сидящие на земле в тени деревьев. Старшие дети, таскающие младших на спине. Словом, выезжая за пределы Ташкента, ты попадаешь из СССР сразу в Гану. Гана с советскими машинами и русскими вывесками. Впрочем, этих «лад», приветов из 80‐х, и в Африке много. Что же касается вывесок, они тут особого толка. Вольная орфография, взаимозаменяемость «а» и «о», обусловленная, кажется, не столько малограмотностью, сколько расхождениями между орфографическими нормами по-русски и по-узбекски: Тошкент, сомса, айрон, чойхона… Русско-узбекский суржик: «Продаются таврузы и дыни». Но самое примечательное — русские надписи латиницей, которую не так давно приняли в качестве официальной узбекской письменности. «Zamena masla», «Kontachnaya svarka». Так и я, бывает, пишу в телефон латиницей на скорую руку, когда нет времени переключить клавиатуру на русский шрифт. Но «zamena masla» — не предел, попадаются надписи еще страннее: «Zhalyuzi i телефоны». Или: «Ош, сомса, perashki». Словом, полная каша (не плов, но шавля!). И это, кстати сказать, тоже очень напоминает Гану — смешные вывески на смеси английского с чви. Возможно, житель Узбекистана, читая мои беспрестанные сравнения с Ганой, оскорбился бы — и зря. Гана для меня — до сих пор и навсегда одно из любимых мест на земле. Так что это комплимент, способ сказать: как я рад, что мы приехали и что смогли привезти сюда Соню. Главное сходство с Ганой — тот избыток человеческого тепла, заботы, искреннего радушия, которым нас окружили здесь Садо и ее семья. Вот что хотелось бы никогда не забыть.