Александр Стесин – Азиатская книга (страница 109)

Иранская политическая история — дело тонкое, все запутано и переплетено, надо знать контекст. Которого я, естественно, не знаю, но уже, кажется, начинаю кое-что понимать из книг, прочитанных для нашего «книжного клуба». Одна из них — классический роман писательницы Симин Данешвар «Плач по Сиявушу». Действие романа разворачивается во время Второй мировой войны, когда Иран был оккупирован войсками союзников. Главных героев зовут точно так же, как наших гостеприимных хозяев: Юсеф и Зари. Юсеф — трагическая фигура, образ непримиримого идеалиста, чьим прототипом отчасти послужил свергнутый премьер-министр Мосаддык. После того как Юсефа убивают англичане, его вдова Зари чуть не сходит с ума от горя. Роман замечательный — из тех, что имеет смысл не только читать, но и перечитывать. Мне запомнилась — в числе прочих — сцена, в которой дочь Зари и Юсефа решает поститься на Рамадан. В школе, на большой перемене, заметив, что девочка не ест завтрак, ее учительница приходит в ярость, насильно открывает ей рот и впихивает еду со словами «Я из тебя эти суеверия повыбью». Эпизод, который вполне мог бы произойти и в советской школе. Стало быть, еще одно сходство. В другой замечательной книге, мемуаре писательницы Азар Нафиси «Читая „Лолиту“ в Тегеране», автор пишет о том, что в шахском Иране религия была фактически под запретом. Светский режим Пехлеви запомнился своей повсеместной коррупцией и жестокими репрессиями. Опальная религия стала прибежищем интеллектуалов-диссидентов. Так что, когда в 1979 году режим Пехлеви свергли исламисты-националисты, многие свободомыслящие интеллектуалы на первых порах поддержали революцию, видя в духовенстве долгожданную «власть с человеческим лицом». Им не верилось, что мусульманская вера может стать главным рычагом новой, еще более удушающей диктатуры.

Все вращалось вокруг Юсефа и Зари, и их обустроенный мир на время стал домом для всех, кто так или иначе находился в их орбите. Но потом все как-то разом полетело, сошло на нет с той литературной стремительностью, замешенной на сюжетных совпадениях, которой не ожидаешь увидеть в реальной жизни. Однажды утром мой начальник, доктор Ли, вызвал меня к себе в кабинет.

— Насколько близко ты знаешь Моше Ягалома?

— Не очень близко, а что?

— Но ты знаешь, кто это такой?

— Знаю, конечно. Правая рука Юсефа Каземи. Что-нибудь случилось?

— Его сейчас ФБР арестовывает.

Какая-то низкопробная литературщина или просто розыгрыш. Но нет, мой корейский начальник — человек серьезный, первоапрельскими шутками не балуется. Все правда: действительно арест, действительно ФБР. Человек, похожий на Савелия Крамарова, попался на подлоге и хищении средств из правительственного гранта, выделенного нашему онкологическому центру на исследования. За предыдущие три года он умудрился присвоить около полумиллиона долларов. Бюджет, ассигнованный на лабораторное оборудование, ушел на оплату ипотеки и университетского образования его детей. Обитатели сфинголипидной вселенной Юсефа и Зари, прилипнув к лабораторным окнам, смотрели, как выводят в наручниках мастера четких формулировок и как рушится их зона комфорта. Хотя то, что крушение началось именно с ареста Моше Ягалома, стало окончательно понятно гораздо позже.

Некоторое время все вроде бы шло как раньше: лабораторные собрания, научные диспуты. Все не то чтобы делали вид, будто ничего не произошло, но изо всех сил старались доказать себе и другим, что общего порядка вещей это прискорбное событие не изменило. В конце концов, не сошелся свет клином на этом Ягаломе, любителе разносить чужие проекты. Если уж совсем честно, без него куда проще. Но пятничные сборища дома у Зари с Юсефом как-то вдруг поугасли. Теперь они устраивались реже и были куда менее оживленными. А главное — сама хозяйка в одночасье изменилась до неузнаваемости. Перестала красить волосы (я и не догадывался, что Зари совершенно седая), заметно набрала в весе. У нее стали сильно отекать ноги. Неужели это арест Моше так повлиял на бедную Зари? Ведь не могла же она из‐за этого за какие-то несколько месяцев состариться на пятнадцать лет! Изменился и Юсеф, хотя в его случае перемена не была столь внешне разительной. Но в том, как он дурачился во время рождественской вечеринки, ощущалась какая-то натужность, деланая веселость — или это мне так вспомнилось задним числом?

В целом зимние праздники в мире Каземи в тот год были почти такими же уютными и праздничными, как всегда. Ханука, Шаб-е Ялда[230], Рождество, Новый год… Хорошо, когда праздники идут один за другим и ты часть большой компании, где есть перс и еврей, католик и православный, и, если кто-то отмечает какой-нибудь праздник, его отмечают все. Так было заведено в мире, вращавшемся вокруг Юсефа и Зари.

Гром грянул в начале февраля в форме электронной рассылки всему онкологическому центру: «С глубоким прискорбием сообщаем, что сегодня утром после продолжительной болезни скончалась заслуженный профессор медицины и фармакологии доктор Зари Каземи». Господи… непостижимо и невыносимо. Продолжительная болезнь? Я ничего не знал. Никто не знал, кроме Юсефа и их детей. Она болела последние десять лет. Наследственная предрасположенность, мутация гена-супрессора опухолей. Она еще с юности знала, что ее ждет. Потому и выбрала онкологические исследования в качестве профессии: мечтала о прорыве, который изменит ход вещей если не для нее, то хотя бы для ее детей или для других таких же через двадцать, тридцать, пятьдесят лет… Сколько отпущено? Когда ей поставили ожидаемый диагноз, решила, что лечиться будет не у нас, а в другом госпитале. Не хотела, чтобы знали на работе, в лаборатории, держала в секрете до последнего. Только в самом конце, когда пошли метастазы в мозге, легла к нам в стационар. От лучевой отказалась. Сказала: устала, пора заканчивать.

После ее смерти Юсеф надолго исчез из виду, хотя, разумеется, никто не освобождал его от работы, да и сам себя он не освобождал — продолжал отвечать на имейлы, отдавать распоряжения и вообще заниматься административной текучкой. Приходил на работу, сидел в своем директорском кресле. Но каким-то образом умудрялся делать так, что его почти никто не видел. Никто не сталкивался с ним в коридоре, не стучался к нему в кабинет. Все понимали: «He needs his space». Хочет побыть один. И все мы, возможно даже сами того не осознавая, приняли как данность ту стену траурной неприступности, которой он себя окружил. В первый раз я увидел его через три или четыре месяца после похорон Зари. В то время я был всецело поглощен своими африканскими проектами. Мы пытались строить онкологический центр на Мадагаскаре и нуждались в финансовой поддержке. Юсеф обещал посодействовать моему начинанию. «Как ты знаешь, наш университет полностью финансируется штатом Нью-Йорк, а это плохоуправляемая и малоэффективная бюрократическая машина. Но я постараюсь выбить, что смогу». Меня поразил его вид: печаль, которая всегда была у него в глазах, теперь охватила его целиком, и он покорился ей — съежился, сгорбился, согласился с тем, что все лучшее позади. Не просто траур, а какая-то окончательная резиньяция. Больно смотреть.

Все как в великом романе Симин Данешвар — с той разницей, что не Зари оплакивает своего Юсефа, а наоборот. Выходит, трагический герой древнеиранского эпоса Сиявуш, олицетворение полноты жизни и свободы, оказался женщиной. Женщина-Сиявуш боролась не только за свою жизнь, но — через исследования — и за жизни других таких же, как она, онкобольных. Спи спокойно, милая Зари. Я прочел твой любимый роман и теперь знаю, что Савушун, или плач по Сиявушу, — древний иранский обряд, предшествующий Наврузу. Надо выплакать все, чтобы что-то могло возродиться. Слезы орошают почву для будущих всходов. Если б ты знала, как тебя здесь не хватает.

Через год Юсеф подал заявление о добровольном уходе с поста директора онкологического центра. Примерно тогда же от меня ушел разочаровавшийся в академии ассистент-постдок, защитилась аспирантка, и моя маленькая лаборатория, частица сфинголипидного мира Каземи, обезлюдела. Потом начался ковид, все лаборатории позакрывались. Одни — на время, другие — навсегда. Веский повод поставить точку.

Шаб-е Ялда

— Алекс? Фархад говорит. К нам в отделение поступила твоя пациентка. Жахиде Несин. Знаешь такую?

— Да, конечно. Я ее облучал после лампэктомии два года назад. С тех пор наблюдается у нас. Что с ней?

— Ничего хорошего. Если ты у компьютера, зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать.

Жахиде — пятидесятилетняя турчанка, молодящаяся и вечно переживающая из‐за возможных побочек. «Доктор, а как эта ваша радиация скажется на моей коже? У меня появится много морщин? Я не хочу превратиться в старуху. Мне лучше умереть, чем покрыться морщинами. Я не шучу». Восточная красавица с густыми бровями, она и правда выглядела сильно моложе своих лет. На первом приеме я подумал, что с ней будет тяжело; что она из тех, кто все время донимает врача невнятными требованиями и претензиями, повторяет одно и то же, не воспринимая никаких разъяснений. С такими лучше соглашаться, какую бы чушь они ни несли. Но ни претензий, ни требований не последовало. Были только подробные отчеты в ответ на вводный вопрос о самочувствии. Нескончаемый поток беспорядочной информации, не имеющей, собственно, никакого отношения к цели ее визита. Рассказывала, что в свои пятьдесят она поступила в двухгодичный колледж по специальности «business administration». Хвасталась оценками. «Профессор сказал мне, что я его лучшая студентка!» И тут же, спохватившись, добавляла, что у нее вообще-то уже есть два диплома, это — третий. Раньше она работала стюардессой на «Турецких авиалиниях». Была замужем, теперь в разводе. Детей нет. Бывший муж обзавелся любовницей, но ее, Жахиде, до сих пор поддерживает. По ее словам, он испытывает угрызения совести оттого, что всегда изменял ей направо и налево. «В доме моего мужа я стала стертой монетой». Откуда это? Расхожий фразеологизм или спонтанное проявление восточного красноречия?