Александр Старшинов – Сны Сципиона (страница 48)
— Локрийцам нужен именно такой человек, как Племиний, — отозвался я, — чтобы навсегда отбить охоту к мятежу. Прежде они передались Ганнибалу, не стоит забывать об этом. Уход от Пунийца не отменяет первую измену.
А меж тем в злополучном городе два наших отряда дошли до открытой вражды друг с другом. Началось все со ставшего обычным ночного грабежа. Один из солдат Племиния забрался в дом, похитил драгоценный кубок и пустился наутек, но хозяин дома с братом погнались за ним. Вряд ли они смогли бы отнять у солдата ворованное. Но столь беззастенчивый грабеж внезапно лишил локрийцев страха. Впрочем, погоня была недолгой — на свою беду (и не только на свою) солдат-воришка столкнулся на улице с отрядом, который вели оба военных трибуна. Выслушав потерпевших, Сергий и Матиен велели немедленно вернуть украденное. Но не тут-то было — на крики и брань сбежались дружки похитителя кубка, начался спор, и вскоре дело дошло до драки. Силы оказались не равны, Племиниевых солдат крепко побили, а многих даже ранили. Проходимцы кинулись к своему командиру, принялись жаловаться на трибунов и с удовольствием донесли, что во время уличной драки Сергий и Матиен поносили легата последними словами. Племиний взъярился, тут же собрал людей и отправился с ними к трибунам, приказал ликторам схватить их, раздеть и высечь розгами. Его люди, выполняя приказ, набросились на трибунов, стали срывать с юношей одежду и сечь. Те сопротивлялись, бились яростно, опять началась свалка, на крики подоспели солдаты из отряда трибунов. Племиний был куда выше рангом — легат с пропреторскими полномочиями, то есть как легат, представлявший особу консула и его власть в Локрах. Однако солдаты не просто отбили военных трибунов из рук ликторов, но и принялись бить этих самых ликторов, а потом набросились на самого Племиния, пустив в ход поначалу только кулаки. Легат сопротивлялся. И хотя меч у него отобрали, нападавшим долго не удавалось повалить силача на землю, и он, пожалуй, больше раздавал ударов, нежели получал. Нападавшие, сами избитые и окровавленные, обозлились до крайности из-за того, что толпой не могут справиться с одиноким бойцом. Военные трибуны подбадривали своих и, наверное, даже позабыли, что находятся в войске, а не на гладиаторских играх. Наконец люди военных трибунов сбили Племиния с ног и уж теперь разошлись на славу. Его не только избили так, что весь он был залит собственной кровью, но и отрезали ему нос и уши, и бросили так на улице, будто покалеченную собаку.
Об этом мне донесли в Мессану, где я в тот момент находился. Я немедленно прибыл на своей гексере[88] разбирать дело. Племиний, изуродованный и окровавленный, встретил меня в порту и взошел на корабль. Его вид был ужасен — черная рана на месте носа, все лицо тоже черное от синяков, голова обмотана, на месте ушей повязка набухла кровью — раны пока еще не закрылись. Он ничего не сказал мне про то, что велел высечь трибунов, как нерадивых солдат. Лишь пожаловался, что во время спора на него набросились люди Сергия и Матиена, избили его ликторов, избили его самого, а потом изуродовали. И при этом трибуны поносили не только самого Племиния, но и меня (что как потом выяснилось, оказалось враньем).
Я так торопился, что решил не сходить на берег, и вызвал трибунов к себе на корабль. Я сидел на палубе на курульном стуле, как и положено консулу, Племиний стоял у меня за спиной. Он снял свою нелепую повязку, похожую на те, что повязывают старики, когда у них по вечерам ноют зубы, так что черные раны, сочащиеся гноем и кровью на месте ушей, сделали его вид еще более жутким. Мальчишки-трибуны сообразили, что их обвиняют в мятеже, ибо легат, имеющий право на ликторов, представляет империй и власть Рима. Трибуны смешались, стали умолять о снисхождении, вместо того, чтобы изложить свою версию событий и оправдаться. Я махнул рукой, мол, недосуг мне их слушать, велел заковать их, посадить под арест до дальнейших разбирательств, а всю власть в Локрах предоставил Племинию.
В тот же день я отбыл назад в Мессану.
Мое пренебрежение стоило юным трибунам жизни. Едва мой корабль вышел из порта и взял курс на Мессану, как Племиний приказал подручным притащить к себе пленников, привязать к столбам и пытать всеми пытками, какие только придут на ум. Устав наблюдать за муками своих обидчиков, он подскакивал к нечастным и пускал в ход кулаки или собственноручно жег их раскаленным железом. Он замучил их до смерти, но не насытил свою ярость. Легат даже не позволил похоронить трибунов, а велел бросить тела в канаву, будто это были в самом деле изменники. После чего начал допытываться, кто из локрийцев ездил ко мне подавать жалобу. Составив список недовольных, Племиний с отрядом подручных лично врывался в их дома и уж тут буйствовал, будто ураган на море.
Без всякой надежды на умиротворение легата локрийцы отыскали каких-то тихих старичков, что сидели по домам и не попадались римлянам на глаза, записали все свои обиды, вручили посланцам свитки и тайком рано поутру отправили из города на торговом корабле — будто бы с товарами в Неаполь, а на самом деле с жалобой на Племиния в римский сенат.
Как раз в это время Катон, возмущенный моими действиями на Сицилии и прежде всего моими упражнениями в гимнасии и чтением греческих «книжонок», пылая праведным гневом и видя уже тогда себя защитником римских традиций, также отправился в Рим с донесением. Так что встреча локрийских послов и моего квестора едва не сделалась для меня роковой. Многие спросят, как мой квестор сумел уехать из лагеря без моего разрешения. Так в том-то и дело, что я не просто дал ему позволение ехать, я отправил его с поручением добыть мне денег на постройку кораблей и осадных машин для предстоящей экспедиции, а также продовольствие и одежду. Кое-кто мог подумать, что я собираюсь осаждать Карфаген. На самом деле речь шла о небольших крепостях — таких как Утика.
Вместо помощи Катон нажаловался на меня отцам-сенаторам.
Могу представить, что творилось в Риме. Как явились локрийские послы перед сенаторами — в темных скорбных одеждах, будто на похоронах, обвязав на греческий манер лбы шерстяными повязками, держа в руках масличные ветви. Как красочно несчастные локрийские старики расписывали злодеяния Племиния перед стариками-сенаторами. Какой поднялся крик, когда они были выслушаны, и какие проклятия посыпались на мою безрассудную голову. Самого Племиния почти что не обсуждали — его вина была очевидной, вряд ли у кого-то возникали сомнения в том, что легата ждет тюрьма, особенно после того как стало известно о казни военных трибунов. Сенаторов волновало другое — каково мое участие в этой истории, знал ли я злодеяниях Племиния, поощрял ли, или даже сам отдавал приказы о грабежах и убийствах? Локрийцы на все вопросы дипломатично отвечали, что моя роль им неизвестна, что они обращались ко мне, но ответа не получили; по какой причине, не ведают. Сенат тут же отрядил целую делегацию разбираться с Локрами
Умница Эмилия, вызнавшая обо всем происходящем в сенате от своей родни, тут же прислала мне подробное письмо, передавая, что говорили локрийцы против меня, и подробно пересказала речи Катона, хотя знала их только из вторых рук. Письмо жены я получил заблаговременно, еще до того, как посольство добралось до Локр. Тогда-то я и понял, что совершил опасную ошибку, и поначалу не ведал, как ее исправить. Первым порывом было отправиться в Локры и немедленно взять Племиния и его подручных под стражу, назначить новых людей, то есть исправить немедленно то, что надобно было исправить намного раньше. Но это было первым и совершенно неверным порывом. Я понял, что мои запоздалые действия будут служить доказательствами моего пренебрежения и как бы признанием моей личной вины, к тому же я отниму у посланцев сената удовольствие навести порядок в несчастном городе. То есть это все равно, что отнять у собаки мясную кость — даже самый добродушный пес непременно вцепится в руку. Так что пускай посланцы сената сами наводят порядок в Локрах и исправляют мои ошибки. К тому же попытка опередить посланцев сената станет косвенным признанием не только вины (от этого не уйдешь), но и позорной слабости, низкого заискивания. Чего я как командующий позволить себе никак не мог.
Посему, вместо того чтобы обрушить свой запоздалый гнев на Племиния, я спешно занялся приготовлением к походу — то есть кораблями, припасами, войском, отменив всякий отдых и лично проверяя каждую центурию. Мне тем временем доносили, что претор и его спутники, присланные из Рима в Локры, взяли Племиния под арест и вместе с главным обвиняемым посажены в тюрьму еще тридцать два человека из окружения легата. Здесь же, в Локрах, претор провел предварительные слушания по делу. А затем послы начали наводить порядок. Солдат вывели из города и заставили разбить лагерь под стенами, а в город запретили соваться, приказав выставить караулы у городских ворот. Все награбленное велено было вернуть, женщин и детей, похищенных из семей, также постановили возвратить, ну а прежде всего — вновь наполнить сокровищницу храма Прозерпины. Настоящий суд над арестованными должен был состояться в Риме, так как судить их мог только римский народ.