Александр Старшинов – Братья Гракхи, внуки Сципиона (страница 7)

Консулы не были глупцами, но считали противника трусливым и жадным. И потому рассудили, что безоружный Карфаген уже ничего не стоит заставить склонить выю в самом унизительном поклоне. После сожжения оружия консулы потребовали, чтобы карфагеняне ушли из родного города, поскольку Рим желает окончательно обессилить противника и стереть их город с лица земли. Изгнанным жителям сохранялась жизнь, но поселиться они должны вдали от моря, чтобы не смогли жиреть от морской торговли, чтобы не соперничали с римлянами на водных просторах. Но пунийцы это не могли вынести – оставить свои очаги по прихоти пришлого вояки, бросить родной город на разграбление, да и как дальше жить, если торговля становилась для них запретной? Пасти скот? Растить овощи? Карфаген всегда богател именно морской торговлей благодаря своему расположению. Уйти и поселиться вдали от берега – означало обречь себя на нищету и голод.

Послы Карфагена пришли в ужас, но напрасно они пытались спорить и упрекать римлян в вероломстве – ведь пунийцы уже отдали все оружие, и дали заложников, и выполнили все условия… А теперь услышали, что их любимый город будет уничтожен. Несчастные выли, рвали на себе волосы, катались по земле. Но это лишь забавляло римлян. Упиваясь своей безграничной властью и беспомощностью жертв, консул Цензорин как более красноречивый, взялся за поучения. Он чуть ли не дословно процитировал пунийцам «Законы» Платона: «Близость страны к морю делает повседневную жизнь приятной, но это вредно и отвратительно. В городе расширяется торговля и подвоз товаров, а в душу внедряются неустойчивые и ненадежные привычки. Подумайте о совершенстве своих душ, а не о барышах».

Положение Карфагена казалось безвыходным: оставалось одно – сдаться.

Послы, немного придя в себя, поплелись назад. Кое-кто сбежал по дороге, но остальные вернулись в город как на заклание. В воротах собравшийся народ их чуть не задавил – так много прибежало горожан, чтобы узнать ответ римлян. Послы кое-как добрались до здания, где заседал Совет старейшин, и объявили, что Рим намерен уничтожить их родной город, требует немедленной сдачи и запрещает Карфагену отправить своих послов в Рим, чтобы убедить сенаторов смилостивиться. Что тут началось! Народ пришел в ярость, убивал всех, кто попадался под руку – старейшин, которые стояли за уступки Риму, италиков, которые жили в городе, и не успели удрать – с такой скоростью развивались события. Женщины, чьи дети оказались у Рима в заложниках, накидывались на каждого встречного. Совет Старейшин постановил: закрыть ворота и сражаться. Снова были посланы послы к римлянам – вымаливать отсрочку на месяц и снова – разрешение отправить послов в Рим. В посольстве было отказано, а месяц был милостиво дарован – на сборы и на то, чтобы закончить все дела и выбрать новое место для поселения.

Тем временем пунийцы отправили гонцов к Гасдрубалу, моля о помощи и прощении – ведь совсем недавно они приговорили его к смерти. У Гасдрубала имелась армия в двадцать тысяч, и он контролировал земли, принадлежащие Карфагену, а значит, мог обеспечить подвоз всего необходимого. В стены города стали спешно свозить продовольствие. Освободили всех рабов, на всех свободных участках устроили мастерские. Работали все: и мужчины, и женщины посменно. В день изготавливали по сто щитов и по триста мечей, по тысяче стрел для катапульт. Переплавляли любой металл, который могли найти. А еще делали дротики и длинные копья. Строили новые катапульты. Чтобы сделать для них канаты, все женщины в городе остригли волосы.

Так пунийцы совершили невозможное, и вместо того чтобы готовиться к бегству, за один-единственный месяц сумели вооружиться и укрепить свой город.

Итак, дни римской армии проходили в безделье. Консулы, ни о чем не догадываясь, не удосужились даже послать конницу на разведку. Спустя месяц Манилий со своей сухопутной армией наконец подступил к городу, рассчитывая на бескровную сдачу. И что же он увидел? Запертые ворота, а на стенах, сложенных из блоков белого камня высотой в сорок футов, стояли метательные машины и толпились воины. Карфаген восстал. И все попытки Манилия завладеть городом окончились неудачей. Два штурма были отбиты с большими потерями для римлян, а начатая планомерная осада не принесла успеха.

Если бы все полководцы Рима были так же бездарны, как те, что обманом выманили у пунийцев доспехи, или как тот, что пришел им на смену, Карфаген бы выстоял. Но среди распущенной и безалаберной армии нашелся один честолюбивый военный трибун, решивший затмить славу своего деда по усыновлению…

– Ты как будто сочувствуешь карфагенянам, – перебил Философа Сенатор. – Разве римлянин может говорить такое?

– Побежденный Сципионом Африканским Карфаген больше не угрожал Риму. Зачем было убивать сотни тысячи людей, а десятки тысяч отправлять в рабство, разрушать город, который богател и приносил своим жителям достаток?

– Карфаген мог бы нанять армию – это было ему под силу.

– Вряд ли хоть один суд отправит свободного человека в изгнание на основании довода, что он мог бы убить соседа, потому что силен. Если при этом он никого не убил, – съязвил Философ.

– Можно подумать, ты выступал когда-нибудь в суде! – Сенатор окинул товарища по несчастью презрительным взглядом.

– Хотя нет, теперь этот довод неактуален, – фыркнул Философ и рассмеялся деланным смехом. – Сулла составил свои списки не потому, что кто-то злоумышлял против него, а потому, что мог злоумышлять. Так что римляне теперь и своих граждан убивают за вымышленную вину, как прежде убивали пунийцев. Отныне ты в шкуре карфагенянина, Сенатор, которого изгнали из дома и приговорили к смерти лишь за то, что он стал опасен для властелина. Не царская ли это власть, которую вы, римляне, сотни лет проклинали и ненавидели?

– Ты говоришь «вы» и «ваш Рим», как будто ты чужак. Гай Гракх так бы не говорил и римлянах и Риме, – поддел Философа Сенатор.

– Ты прав, народный трибун Гай Гракх так не мог говорить. Но Гай Гракх, бегущий от своих убийц, который проклял римский народ за рабскую душу, именно так бы и сказал.

После чего Философ продолжил свой рассказ.

Получив римскую армию под свое начала, Сципион Эмилиан[20] принялся тщательно готовиться к захвату города. Первым делом он выстроил лагерь, обнесенный рвами, и с их помощью перегородил перешеек[21], а затем начал постройку дамбы. Дамба должна была закрыть вход в гавань и не позволить подвозить продукты и оружие в город, потому что до этого в Карфаген при попутном ветре продолжали прорываться небольшие суда. Однако поначалу труд оказался напрасным: пунийцы не теряли времени, глядя на работы под стенами, и сумели построить обводной канал, ведущий напрямую из города к морю. Тогда Сципион принялся штурмовать плато, что господствовало над этим каналом, и эти бои продолжались несколько месяцев.

Вокруг города располагались благоустроенные земли: эти места славились оливковым маслом, а местное вино получалось сладким из-за жаркого климата. Тут много было садов с плодовыми деревьями – гранатами, фигами и оливами. Меж деревьев прорыты были каналы, полные текущей водой. Среди садов поднимались загородные виллы богачей. На лугах паслись овцы и лошади.

Постепенно Эмилиан захватил или принудил к сдаче все города в округе, что пытались помогать Карфагену. Самым важным успехом было взятие города Неферис, откуда осажденные постоянно получали помощь, прежде всего хлеб, масло и сушеные фиги. В городе этом жило примерно восемьдесят пять тысяч человек. Неферис защищался так отчаянно, что во время штурма почти все жители погибли[22]. Пока Неферис держался, оставалась надежда, что Карфаген выстоит, но теперь надеяться было не на кого и не на что. Среди осажденных начался голод.

Гасдрубал, вошедший в город вместе со своей двадцатитысячной армией, установил единоличную диктатуру в Карфагене и попробовал начать переговоры с римлянами. Безрезультатно. Сципион не желал добровольной сдачи, он хотел захватить город как добычу.

На другой год весной[23] начался штурм Карфаген.

Прозвучал сигнал трубы, и римляне ринулись на стены со штурмовыми лестницами. Первым поднялся наверх Тиберий Гракх. За ним вскарабкалось человек десять легионеров. Но стена оказалась пустой – защитники, истомленные голодом, уставшие от недосыпа и постоянных дежурств, ушли в город, разбив ведущие на укрепления лестницы. Между стеной и домами образовалось своего рода ущелье. Легионеры сверху стали кричать, что нужны балки и мостки, чтобы перебраться на крышу соседнего дома. Легат Гай Фанний, сообразив, что никто больше не сопротивляется, вскарабкался на стену и встал рядом с Тиберием. Всем, кто теперь поднимался следом наверх, волоча доски и бревна, он сообщал, что оказался на стене вторым (странно, что не первым). Внезапно человек десять пунийцев выскочили на крышу соседнего дома и стали метать дротики. Один едва не угодил Тиберию в грудь. На счастье, стоявший рядом легионер не растерялся и прикрыл и себя, и Гракха щитом. Дротик ударил в нижнюю часть щита и даже не расколол его – бросок получился слабым. Зато ответный залп легионерских пилумов оказался для дерзких пунийцев смертельным.

Римляне стали перебрасывать штурмовые мостики с крепостной стены на крыши ближайших домов через улицу. Гасдрубал уже не руководил обороной. Отныне жители каждого дома сражались сами за себя. Одни бились отчаянно, стараясь прихватить с собой как можно больше врагов. Другие запирались в комнатах или прятались в цистернах для дождевой воды в бесполезной надежде, что это их спасет.