Александр Старшинов – Братья Гракхи, внуки Сципиона (страница 13)

Когда я заглянул поутру в мастерскую и спросил, что я могу взять с собой, Икар обрадовался и отдал свой кожаный мешок с инструментом, попросив показать результат моих усилий. Увидеть он их не увидит, но сможет оценить работу на ощупь. Я сказал, что намерен сделать две скамьи, и ушел как можно скорее, чтобы слепец не увязался со мной в надежде помочь советами.

В маленькой хижине было довольно прохладно, хотя в жаровне уже алели угли.

Философ оглядел мои дары скептически:

– Думаешь, кто-то из нас умеет столярничать? – Он насмешливо выпятил губы.

– Я умею, – отозвался Сенатор. – Отец у меня был строгим, старых традиций. Когда он служил легатом, то наотрез отказался дать мне место при своем штабе, отправил простым легионером в центурию. Он сам в свое время точно так же служил. Я многому научился за годы службы. Изготовить скамью или починить стол сумею.

На том наш утренний разговор закончился. Я оставил моих гостей столярничать, а сам удалился: мне надобно было написать письмо моему отцу в Ларий с отчетом, что произошло за минувший месяц в поместье, что мы купили (почти ничего), что продали (масло из зеленых маслин, самое вкусное), и сколько прибыли у нас вышло.

Вечером я принес солидный бурдюк с вином, сыр и котелок с бобовой похлебкой. Сенатор не обманул – скамью он смастерил на славу, и колченогий стол перестал быть колченогим. Философ зажег светильник, и мы уселись трапезничать.

– Обед роскошный. Вино – выше всяких похвал. Может быть, наймемся к нашему Марку батраками? – подмигнул мне Философ. – По-моему у нас неплохо получается. Жизнь вдали от Рима разом сделала нас добродетельными. Что думаешь по этому поводу, Сенатор?

– «Я хочу от зла подальше и к добру поближе быть», – отвечал аристократ цитатой.

– Плавт? – спросил не очень уверенно Философ.

– Да, «Пленники», – кивнул Сенатор.

Философ разлил вино и горячую воду по кубкам. Тлели угли в жаровне. Я вдруг подумал, что лучше этих вечеров ничего в моей жизни еще не было.

– Говорят, никакого Плавта-сочинителя не существовало, и все его пьесы кропали Сципион Эмилиан с Лелием, сыном того Гая Лелия, что был верным другом Сципиона Африканского. Что думаешь? – спросил Философ у своего товарища.

– Слишком много пришлось бы сжечь масла[47]. И не станет римский патриций сочинять сцены про греческих параситов, гетер и сводников. У Плавта нет ни одного заседания Сената в Курии, где герой произносил бы блестящую речь. Или показан штурм какой-нибудь вражеской кастеллы. Или жаркая битва. Сципион Старший, помнится, писал письма царям, как равным участникам особого круга, и никто никогда в его избранности не усомнился. Эмилиан, конечно же, в таком кругу смешался, он сразу бы позвал Полибия, требуя подсказок. Но сочинять пьесы про торговцев и мелких жуликов? Это слишком для него. Даже в мыслях он не мог так себя уронить. Хотя он привечал в своем доме философов и сочинителей, и они вели длинные красивые беседы. У меня в клиентах был один философ, я любил послушать его рассуждения за обедом. Он уехал в Афины, и, боюсь, сгинул в той кровавой вакханалии, что устроил в этом городе Сулла, отдав его на разграбление своим солдатам. С тех пор посланий я от моего умника не получал.

– Ты обещал нам рассказ про Нуманцию, – напомнил Философ.

Сенатор сделал большой глоток из своего кубка.

– Я не такой мастак чесать языком, как наш Философ, но про Нуманцию расскажу не хуже, чем он – про падение Карфагена.

Я все думаю: была ли Фортуна милостива к Гракхам или нет, – начал издалека свой рассказ Сенатор. – С одной стороны – они родились в блестящей семье, где отец и мать нежно любили друг друга. Вся их жизнь была осенена славой деда, который разгромил Ганнибала. С другой стороны – смерть братьев и сестер, смерть отца, когда мальчики остались сиротами – все это вряд ли можно назвать словом удача.

Но вот где Фортуна сыграла злобную шутку с Тиберием Гракхом, так это в Испании. Посудите сами – после разрушения Карфагена он был известен как герой, человек смелый и преданный долгу. Передавали, что он первый вскарабкался на стену Карфагена с небольшим отрядом. И почему не получил стенной венок – не ясно.

Теперь его отправили квестором по жребию[48] вместе с консулом Манцином воевать с Нуманцией, а последние войны Рима в Испании выдавались несчастливые, требовали много крови, приносили мало добычи, зато были щедры на поражения.

Когда-то отец братьев Гракхов в год своего второго консульства[49] заключил договор долгой войны с кельтиберами[50]. Договор этот определил жизнь Ближней Испании[51] на целых двадцать пять лет. Благодаря Старшему Гракху в этих землях надолго воцарился мир. В отличие от лузитан, кочевников и пастухов, а заодно ловких грабителей, кельтиберы уже проживали в городах, города эти росли, и кельтиберам становилось тесно в старых стенах под властью римлян. Когда поднялись лузитаны во главе с Вириатом[52], восстала и Нуманция, главный город кельтиберов. Вириат долго портил кровь римлянам, нападая из засады и уходя после очередного кровавого укуса в горы, пока не пал от рук предателей. Римлянам удалось одержать верх, нумантийцы, не в силах больше воевать, заключили новый договор, то есть сдались на волю победителям, уплатили контрибуцию и согласились жить согласно прежним условиям договора Гракха. Это означало, что они не могли строить новых городов и расширять стены старых, а также не имели права чеканить монету крупнее одного асса. Когда-то эти условия устроили кельтиберов, но выросло новое поколение, им нужны были новые дома и новые земли. Однако, потерпев поражение, варвары смирились. На восемь лет буря в Ближней Испании улеглась, лишь отдельные всполохи недовольства прорывались наружу. Но консулы менялись каждый год, и каждому (хотя бы одному из двух) нужна была новая война и новая победа, а, значит, добыча и триумф. У нового командующего Лукулла имелись армия и страстное желание повоевать и пограбить. Посему он направился в земли вакеев, разграбил Кауку, совершив очевидную подлость[53], забрал серебро и отнял жизни, и двинулся дальше. Поход его нельзя было назвать счастливым, тем более что Лукулл искал не выгоды Риму, а лишь золота и добычи для себя. Однако самоуправство его никак не было наказано поборниками справедливости в Сенате. Еще один любитель добычи Гальба истреблял лузитан и продавал их в рабство, презрев заключенные прежде договоры и данные обещания.

– Ты суров к своим собратьям, – заметил Философ. – Такую речь я бы не постыдился произнести.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.