Александр Староверов – Баблия. Книга о бабле и Боге (страница 13)

Знал Алик, что не любит ЛМ, когда вопрос ставят ребром. А любит, когда все происходит плавно, весело и непринужденно, со смешочками и перемигиванием. Но по-другому сейчас было нельзя. Никак.

– Да-а-а, дилемма, – протяжно выдохнул ЛМ, прикусил губу и стал быстро качать головой, как болванчик на присоске в дешевых корейских автомобилях.

Алик вдруг представил, какая сумма стоит на кону. И не сумма – сама жизнь. Его будущее и будущее его детей зависело от решения этого человека. Либо сладкое безделье на райских островах, мулатки, багамский загар, гольф с инвестиционными банкирами и лучшие университеты для детей. Либо бесконечная серая мутота, головная боль по утрам и тяжелые мысли о поддержании пресловутого уровня жизни, будь он проклят. Сердце стучало, как УБЭП в железную дверь обнальной конторы. В голове будто туго натянули струну. Во рту пересохло. «Помолиться?» – тоскливо подумал он. Помолиться не удалось, свет в комнате померк, в темноте снова появилась яркая точка, она стала расширяться, и Алик увидел…

Маленькая, обшарпанная комнатка, перегороженная шкафом. За столом у электрической плитки сидит мужчина его, Алика, возраста, выгоревшие глаза, желтая сухая кожа, треснувшие мозоли на руках. Напротив него – женщина лет тридцати пяти. Она похожа на половую тряпку. Тряпка когда-то была красивым платьем, а теперь вот… За шкафом играются дети. Погодки. Девочке восемь, мальчику семь. Мальчик спрашивает:

– А сколько у тебя час стоит?

– Сто монет… и коробочку конфет.

– Это, это… с этим… с ка… с каналом?

– Все что хочешь, дорогой, – кокетливо отвечает девочка.

– Тогда на, – мальчик протягивает ей осыпавшийся фантик от карамельки. Девочка берет бумажку и радостно хлопает в ладоши.

– Ура! Здорово! Теперь куплю куколку, поесть и шоколадку. И будет у нас с куколкой Новый год.

Мальчик несколько секунд смотрит на сестру, потом бросается к ней и пытается вырвать фантик.

– Отдай, отдай, я тоже хочу шоколадку, я тоже хочу Новый год, отдай…

Дети начинают драться. Женщина смотрит на мужа, в ее глазах слезы.

– Ты слышал? Ты это слышал? Зачем мы приехали в эту страну? За какой такой хорошей жизнью? Это – хорошая жизнь? Ну чего молчишь?

– А что, дома было лучше? Там вообще стреляли.

– Ну и что, пускай стреляли, пускай убили бы. Но там моя девочка не играла в проститутку. Ну что ты молчишь? Что ты все время молчишь? Другие мужики как мужики, а ты только молчишь. Вон соседи наши и квартиру приличную сняли, и дочке шубку купили, а ты… молчишь.

Мужчина опускает голову, обхватывает ее руками и смотрит в стол.

– Скажи что-нибудь, сделай что-нибудь, я не могу больше так, – женщина срывается на крик. – Сделай! Ну хорошо, если так… если я мужик в нашей семье… Хорошо, я не допущу, чтобы дети играли в такие игры. Я сама на панель пойду, сейчас оденусь и пойду!

– Да кому ты нужна, – устало произносит мужчина. – В зеркало на себя посмотри.

Женщина на секунду замирает. Потом и вправду мельком глядит в зеркало. Лицо ее кривится, из глаз текут слезы.

– Мама, мамочка… все прошло, все сломалось. Почему? За что? Ма-ма-ч-к-а-ааа!

Мужчина зажимает уши ладонями, закрывает глаза и начинает молиться.

– Господи! Послушай меня. Я никогда тебе не молился, я в тебя даже не верил. А теперь молюсь, поэтому послушай меня, Господи. Я стараюсь, я очень стараюсь, Господи. Я работаю по шестнадцать часов… На стройке… и еще на одной стройке. Но они мне не платят, Господи. Господи, они обманывают все время, суки. Я учу этот гребаный птичий язык. Я выучил уже восемьсот слов. А это нелегко – учить слова, когда так хочется спать. Господи, дай мне поспать, пожалуйста… Нет, спать потом. Послушай, Господи, дай мне немного денег, я даже не у тебя прошу. Тебе не придется тратиться, Господи. Сделай так, чтоб эти суки выплатили мне долги. Они плохие люди, а я это заработал. Сделай так, Господи. И тогда я куплю жене платьице, дочке куклу, а сыну шоколадку, и все будет как раньше… Как раньше. Ну если я плохой – меня накажи, а детей-то за что и ее, дурочку несчастную. Не надо, Господи. Только не понимаю я, чем уж так плох. Я же врач от бога, от тебя, Господи. Так на родине говорили. Я же людям помогать хотел. Ни с кого копейки не взял. Всех лечил… потому что помогать… А жена говорит, что я дурак… поэтому мы нищие. А вокруг все такие хорошие. Господи, демократия у них, машины красивые и дома. Только не поможет никто, сам, говорят, виноват, и бьют еще иногда… молодые, и обманывают. Помоги мне, Господи! Дай немного денег, чуть-чуть, чтобы полегче… А то она правда на панель пойдет, и ее там тоже обманут, как меня. Здесь всех обманывают. Что ты молчишь, Господи! Если молчишь, то мы к тебе… мы сами к тебе придем. Уж лучше к тебе, чем жизнь такая. Это быстро, деткам будет не больно. Я им помогу, а потом сам, сам… Жди нас, Господи!

Мужчина открывает глаза и кладет руки на стол. Жена катается по ободранному линолеуму в истерике. Дети дерутся за шкафом. Мужчина видит на столе нож… робко трогает его, потом ласково гладит лезвие, потом берет в руки.

– Стой, стой, дурак! – закричал Алик и… вывалился в реальность туалетной комнаты шефа.

ЛМ все так же болванчиком быстро качал головой. Михай и юрист застыли в позе почтительного ожидания. Алику стало страшно.

«Это ведь есть, – подумал он. – Это ведь точно есть, я где-то слышал, читал или видел. Такое бывает. Может быть, даже сейчас, в эту секунду. А я? Багамы, мулатки, инвестиционные банкиры… Сердце стучит, жизнь решается. Как же так? Как жить-то дальше? Кто я? Кто все мы?»

Незаметно для себя Алик начал молиться.

«Господи, за что мне это? Я же просто хотел жить хорошо. Это разве преступление? Все хотят жить хорошо. И ЛМ, и Михай, все. Почему же я один это вижу? Зачем ты меня так, мордой в грязь. Я же живой, мне больно. Я просто человек. Я, когда маленький был, всех жалел. А мне говорили: «Ну а в Африке негры от голода умирают». А я и негров жалел. Не понимал я, почему их жалеть не нужно. А потом понял. А потом стало не жалко. Убили кого: «Ну а в Африке негры от голода умирают». Посадили: «Ну а в Африке негры от голода умирают». Самолет упал: «Ну а в Африке негры от голода умирают». А сейчас я сам это говорю дочке. Она мне: пап, дай денег, у подружки мать тяжело болеет. А я ей: «Ну а в Африке негры от голода умирают». Она не понимает пока, но скоро поймет. И будет говорить своим детям. А знаешь почему, Господи? Знаешь? Потому что тот, кто не понимает этой истины, тот не может жить в созданном тобой, да, тобой, Господи, мире. По крайней мере, не может жить хорошо. Умирают такие быстро и потомства не оставляют, как правило. Хотя бабушка мне говорила, что бог возле себя говна не держит. Не держишь ты говна возле себя? Понимаю, кому же захочется. Вот только кто мы здесь? Говно? Да, наверное, наверное – говно».

Внезапно ему стало так стыдно, как никогда до этого не бывало. И не отхлестать себя по щекам захотелось, а сгореть, исчезнуть, а лучше не рождаться вообще никогда.

«Да пошло оно все!» – решил Алик, набрал в легкие побольше воздуху и быстро, чтобы не передумать, выдал:

– Леонид Михайлович, а может, коллеги правы? Деньги огромные, давайте откажемся от греха подальше.

Михай и юрист одновременно поперхнулись. ЛМ перестал раскачиваться и удивленно посмотрел на него. Алик вдруг понял, что на эмоциях совершил страшную ошибку. Так бы ЛМ еще, может быть, и подумал, поколебался бы пару дней, а потом, накрутив себя, действительно послал на хер стремную сделку. Но когда инициатор схемы включает заднего, значит, надо делать. Значит, косорезит инициатор весьма умеренно. Значит, не сговорились доверенные люди и грызутся вполне прогнозируемо. И работать будут аккуратно, пылинки сдувая с острых углов. За страх и за совесть работать будут. И все под контролем, значит. Логика старого разводилы была очевидной.

«Что я наделал?! – в ужасе подумал Алик. И тут же без перехода навалилось другое чувство: – Какой я молодец, умница, гений. Я его сделал, я всех их сделал. Пошли они в жопу, эти моральные метания. Что я, в самом деле, как голубой воришка. Что же до мужика с ножом… «Ну а в Африке негры от голода умирают». Может, и нет никакого мужика… Пригрезилось».

– Ты что, с дуба рухнул? – немедленно подтвердил его правоту ЛМ. – От денег отказываться. Не поймут нас там, – ЛМ показал указательным пальцем вверх. – А не поймут – значит, не простят. А не простят – значит, закопают. А я жить хочу. От таких предложений не отказываются. Короче, схема, конечно, не идеальная, но другой-то все равно нет. Или есть?

Все скромно промолчали.

– Тогда делаем. Но хочу предупредить, всех хочу предупредить, а особенно тебя, Алик. Гарантии мне твои не нужны, конечно, что с тебя взять. Но только и не я, если что, брать буду. Люди там, – ЛМ опять тыкнул пальцем в зеркальный потолок, – непростые. И действуют они по своей государственной логике. Если что не так пойдет, могут и посадить лет на десять. И даже я вряд ли смогу вас прикрыть. Так что работайте аккуратно.

– А если все как надо будет, тогда что? – спросил Алик и внутренне восхитился грамотному нематериальному стимулированию шефом сотрудников.

– Ну тогда будем премировать.

Все, включая Леонида Михайловича, беззлобно рассмеялись. Фраза «будем премировать» давно уже превратилась в шутку. Шеф никогда никого не премировал, зато позволял доверенным людям умеренно, с его точки зрения, обогащаться. Таким образом, доверенные люди работали под тройным гнетом. За деньги, потому что обогащаться, естественно, хотели. За страх, потому что, если облажаешься по-крупному, сразу вором станешь с волчьим билетом. Ну и за совесть, потому что стыдно, конечно, воровать у такого во всех отношениях приятного и нежадного человека.