Александр Старостин – Адмирал Вселенной (страница 31)

Было раннее утро, но прохожие уже стали появляться и с юмористическим интересом поглядывали на двух загорелых парней, которые шли рядом с телегой. Большинство прохожих просто веселилось, а один знаток авиации объяснил своей спутнице:

— Это разобранный дирижабль.

— Сам ты разобранный дирижабль, — пробормотал Королев себе под нос и надвинул кепку на глаза. Светило солнце.

Проследили за погрузкой и швартовкой планера на открытой платформе. Прибили на брезент дополнительные планки, чтобы ветром не сдуло, но все одно: были неспокойны, как заботливые родители, отправляющие своего ребенка одного на поезде.

В Коктебеле они предъявили технической комиссии аэродинамический расчет планера и расчет на прочность, И когда планеристы задавали вопрос;; не велика ли нагрузка на крыло, то в этом не было ничего особенного. Но когда этот же вопрос задавали конструкторы, Королев тихо злился.

— У нас была цель сделать планер, на котором не страшно летать, — говорил он. — Ради прочности мы увеличили и нагрузку. А большая скорость поможет скорее проскочить зоны нисходящих потоков.

Техническая комиссия молчала. Член комиссии Ильюшин сказал:

— Великоват люфт в системе управления — устранить.

Соперники Люшина и Королева принесли инструмент, запчасти и помогли устранить люфт. Планер был принят. Отныне он уже не принадлежал своим творцам. Отныне он — отрезанный ломоть.

— Первым полетит Арцеулов, — сказал Люшин Королеву. — Как бы хотелось самому сделать первый вылет.

— Да, — согласился Королев.

— Легче самому летать, чем строить и глядеть, как кто-то другой летит. Это самые страшные минуты в жизни конструктора.

— Да, на земле страшно, — согласился Королев. — У меня такое чувство, как будто у нас с тобой общий мозг. И один из нас говорит сразу за двоих. Только вдвоем мы на большее способны: четыре руки, и мы одновременно можем находиться в разных местах.

Люшин улыбнулся.

— Ну, конструкторы, волнуйтесь! — сказал Арцеулов, затягивая привязные ремни.

И планер взлетел.

Когда планер приземлился, все устремились к нему.

— Порядок, — сказал Арцеулов. — Хорошо сбалансирован, рулей слушается, Поздравляю. Но какое имя вы дали своему ребенку?

— У меня была мысль, — произнес Люшин. — Но нужно быть убежденным, что планер того стоит.

— Стоит любого, самого громкого имени.

— Тогда «Коктебель». Как ты думаешь, Сережа?

— Я говорил, что у нас один мозг. Я думал о том же и также боялся говорить об этом до полета.

— Теперь наша очередь, — сказал Люшин, потирая руки. — Садись, Сергей.

И Королев не заставил себя долго ждать.

— Олег, подержи хвост, — сказал Люшин Антонову.

— Я вижу у вас в руках плоскогубцы, — обернулся Королев к Антонову, — Бросьте их мне в голову, они мне нужны. Спасибо.

Он поймал плоскогубцы и переконтрил гайку крепления высотомера.

— Может, поехали? — сказал он.

Стартовая команда начала отсчитывать шаги. Амортизатор натянулся, дрожал, дрожали головки засохших цветов, когда резина прикасалась к ним.

Сзади кряхтел Антонов. Ну, если молчит, значит все в порядке. Королев оглянулся — Антонов лежал на земле животом. Раздалась команда: «Бегом!»

Короткий разбег, два-три толчка лыжей о камни, и вот уже плотный воздух обдувает лицо. Земля погружается вниз, как на дно.

Королев дал крен и пошел вдоль склона. Вот уже весь Узун-Сырт виден как на ладони. И начинают постепенно выступать новые и новые голубые хребты Крымских гор. Голубеет прозрачный горизонт. Матово блестит море.

Королев увеличивал крен от разворота к развороту. Планер шел с набором высоты. Но восходящий поток был точно по контуру склона. Отдал ручку от себя — планер встал в нужный угол планирования. Задрал нос — планер вернулся в нужный угол. Дал разворот с набором высоты — прижало к сиденью, как на самолете. Планер отвечал на все вопросы, которые задавал ему конструктор.

Королев парил уже более трех часов. И вдруг увидел орла. Над ним белели куполообразные кучевые облака. Орел не шевелил крыльями. Его сбоку освещало солнце.

«Там восходящий поток, — подумал Королев и устремился к орлу. — В восходящих потоках он наверняка разбирается лучше меня».

Орел оглянулся и пошел вниз, уступая место планеру.

На посадке Королев почувствовал удар о хвостовое оперение. Он торопливо отстегнул ремни, вылез из кабины и увидел, что на хвостовом тросе болтается штопор: его вырвало из земли.

— Возьмите свои плоскогубцы, — сказал Королев подошедшему Антонову.

Олег был сильно смущен.

— Ну как? — спросил Люшин.

— Сам лети. Все поймешь.

В дневник состязаний было записано:

«15 октября наблюдалось сильное оживление среди рекордсменов. Продолжительность полетов была до 3 часов, а молодой паритель Королев на «Коктебеле» парил 4 часа 19 минут».

После состязаний Королев решил съездить в Одессу на пароходе, а оттуда уже в Москву.

На пароходе было пусто, дачный сезон миновал. Королев был в каюте один. Он достал тетрадь и стал писать письмо матери.

«Суббота. Пароход «Ленин».

С утра уже не видно ни кусочка земли, и нас окружает вода да небо, словно накрывшее наш пароход голубым колпаком. Итак… еще один этап моего путешествия: я на пути в Одессу. Почему я выбрал морской путь, сейчас не могу вспомнить, но и не жалею об этом, так как ехать прекрасно. Я все время один в своей каюте. Отсыпаюсь вдоволь и досыта любуюсь морем. Приятно побыть одному среди такого количества воды, тем более что я первый раз совершаю такое «большое» морское путешествие. Вчера еще, когда мы шли вдоль крымского берега, я все время торчал на палубе и не мог глаз отвести от Крымских гор, окутанных лиловым туманом… Только в утро моего отъезда из Коктебеля, когда я провожал авто, увозившее моих товарищей на старт, — только в это утро я почувствовал, как мне трудно уезжать одному, в то время когда все еще остаются. Одно утешение, что полеты кончаются в воскресенье, и я, в сущности говоря, ничего не теряю, а работы в Москве много — надо спешить в Москву… В этом году на состязании много новых впечатлений и ощущений, в частности, у меня. Сперва прибытие в Феодосию, где мы встретились з четверг, 24 сентября. Потом нескончаемый транспорт наших машин, тянувшихся из Феодосии на Узун-Сырт — место наших полетов. Первые два дня проходят в суете с утра и до полной темноты, в которой наш пыхтящий грузовичок АМО отвозит нас с Узун-Сырта в Коктебель. Наконец готова первая машина, и летчик Сергеев садится в нее и пристегивается. Слоза команды, и Сергеев на «Гамаюне» отрывается от земли. Все с радостным чувством следят за его полетом, а он выписывает над нами вдоль Узун-Сырта виражи и восьмерки. «Гамаюн» проходит мимо нас, и наш командир кричит вверх, словно его можно услышать: «Хорошо, Сергеев! Точно сокол!» Все радостно возбуждены, полеты начались… Сергеев стремительно и плавно заходит на посадку. Проносится мимо палатки и кладет машину в крутой разворот, и вдруг, То ли порыв ветра или еще что-нибудь, но «Гамаюн» взвивается сразу на десяток метров вверх, секунду висит перед нами, распластавшись крыльями, точно действительно громадный сокол, и затем со страшным грохотом рушится на крыло… Отрывается в воздухе корпус от крыльев. Ломается и складывается, точно детская гармоника. Миг — и на зеленом пригорке, над которым только что реяла гордая птица, лишь груда плоских колючих обломков да прах кружится легким столбом…

Все оцепенели, а потом кинулись туда. Из обломков поднимается шатающаяся фигура, и среди всех проносится вздох облегчения; «Встал, жив!» Подбегаем. Сергеев действительно жив и даже невредим каким-то чудом. Ходит пошатываясь и машинально разбирает обломки дрожащими руками… Раз так — все в порядке, и старт снова живет своею нормальною трудовой жизнью. У палаток вырастают новые машины. Нас пять человек в шлемах и кожаных пальто, стоящих маленькой обособленной группкой. А кругом все окружают нас словно кольцом. Нас и нашу красную машину, на которой мы должны вылететь в первый раз. Эта маленькая тупоносая машина по праву заслужила название самой трудной из всех у нас имеющихся, и мы сейчас должны ее испробовать.

Нас пять человек — летная группа, — уже не один год летающих вместе, но сейчас сомкнувшихся еще плотнее. Каждый год перед первым полетом меня охватывает странное волнение, и хотя я не суеверен, но именно этот полет приобретает какое-то особое значение. Наконец все готово. Застегиваю пальто и, улыбаясь, сажусь. Знакомые лица кругом отвечают улыбками, но во мне холодная пустота и настороженность. Пробую рули, оглядываюсь кргуом. Слова команды падают коротко и сразу… Только струя студеного ветра в лицо… Резко кладу набок машину… Далеко внизу черными точками виднеется старт, и нелепые вспученности гор ходят вперемежку с квадратиками пашен. У палатки собрана большая красная с синим машина. Кругом копошатся люди, и мне самому как-то странно, что именно я ее конструктор и все, что в ней, до последнего болтика, все мною продумано, взято из ничего — из куска расчерченной белой бумаги. Сергей (Люшин), очевидно, переживает тоже. Говорит: «Знаешь, право, легче летать, чем строить!» Я с ним сейчас согласен, но в душе не побороть всех сомнений. Не забыто ли что-нибудь и (не) сделано ли неверно, неточно?.. Впрочем, размышлять некогда. Наш хороший приятель садится в машину и шутливо говорит: «Ну, конструкторы, волнуйтесь!» Да этого и говорить не нужно, и мы прилагаем все усилия, чтобы сдержаться… А потом нас хором поздравляют, и вечером в штабе я слушаю, как командир (начальник возд. сил МВО) связывает мою роль летчика и инженера в одно целое, по его мнению, чрезвычайно важное сочетание. Я вылетаю на своей машине сам. Все идет прекрасно, даже лучше, чем я ожидал, и, кажется, первый раз в жизни чувствую колоссальное удовлетворение, и мне хочется крикнуть что-то навстречу ветру, обнимающему мое лицо и заставляющему вздрагивать мою красную птицу при порывах..