Александр Старостин – Адмирал Вселенной (страница 3)
— Да, — сказал он и потупился.
— Если ты чего-то испугался, то не беги, а выходи навстречу. И ты увидишь просто куст или дерево. Ты ведь не боишься деревьев?
— Нет, мама.
— Страх бывает оттого, что сердце стучит громко. Тогда ты скажи сердцу своему так: «Не стучи сильно. Помедленнее. Я тебе приказываю стучать медленно». И страх тут же пройдет.
— Да, мама.
— Ты все понял? Так ты сходишь за своими игрушками?
Мальчик задумался.
— Я возьму саблю. Ладно?
— Возьми. И помни, что все страхи — это выдумки.
— «Выдумки», — машинально повторил мальчик и ступил с освещенной веранды на выложенную камнем дорожку. В его руке была сабля. Он осторожно двигался вперед. Теперь дорожку освещала только луна, и поперек дорожки лежали тени. Он инстинктивно поднимал ноги выше, чем следует, как будто об эти тени можно споткнуться. Слова матери вылетели из головы, и он знал сейчас только одно: надо пройти…
Через минуту он вернулся. В его руках были игрушки. Он дышал, как будто за ним гнались.
— Теперь ты ничего не боишься? — спросила Мария Николаевна.
— Ничего.
Во время утреннего чая бабушка схватилась за сердце.
— Мама, что с вами? — спросила Мария Николаевна.
Та молча протянула руку. Георгины лежали на земле с перебитыми стеблями.
— Что это? — проговорила она слабым голосом, и ее взгляд упал на Сережину саблю.
Мария Николаевна тоже увидела саблю и еле заметно улыбнулась.
— Не ругайте его. Он победил страх. Победителей не судят.
Мария Николаевна была очень молода. Она любила книги Купера, Майн Рида, Стивенсона и Джека Лондона и хотела, чтоб ее сын был похож на героев этих книг.
В этот день дом был полон цветов.
ЧТО СТОИТ ЧЕЛОВЕК?
Была война. Дела Николая Яковлевича пошли из рук вон плохо. Появились конкуренты с машинами. Попробуй угонись за этими капиталистами со своим кустарным «засолзаводом».
Решили продать дом, лавку и перебраться в Киев. Война приучает людей быстро принимать решения и не держаться насиженных мест. Семья Москаленко перебралась в Киев, поселились на тихой улочке — Некрасовской.
Николай Яковлевич постарел, с его щек сошел провинциальный загар, он проводил свои дни за чтением газет.
«Великий государь! Все русские люди с крепкою бодростью и непреложной верой в светлое будущее несут возложенный богом мировой крест беспримерной войны. Твердо веруя в славную победу над гордым, дерзким и сильным врагом, Епархиальный съезд духовенства, усердно помолившись господу богу о скорой победе над супостатами…..к стопам твоим и твоего царственного сына горячие воодушевляющие всех верноподданнические чувства…»
— Чувства-чувства, — проворчал Николай Яковлевич.
«На Багдадском направлении наши войска после боя заняли сильно укрепленные позиций турок. Во время этого боя наша конница ходила в атаку на турецкие окопы и изрубила несколько батальонов противника».
«За всю весеннюю и летнюю кампании немцы потеряли, включая сюда потери под Верденом, до 1 200 000 чел.».
«Война требует огромных денег (от 25 мил. до 31 мил. в день. Один час войны стоит больше миллиона). Подписывайтесь на новый военный заем!»
«Акционерное общество кино «Арс». «Женщина-вампир». Худож. драма в 6 частях по сценарию Власа Дорошевича».
«Человек, т. е. не всякий, а только немецкий, стоит около 300 марок (150 руб.). Уже давно известно, что немцы никогда не оставляют своих убитых солдат на полях сражений, а перевозят их, часто на очень большие расстояния и сжигают трупы в специальных печах. Вблизи Аахена воспользовались готовыми доменными печками. Тотчас после сражения специальные команды раздевают убитых догола, связывают по четыре трупа проволокой и отправляют в вагонах в места сожжения. Здесь трупы подвергаются сложному сжиганию, в результате которого из них получают большое количество жиров, идущих на изготовление глицерина, столь нужного для производства взрывчатых веществ. Вырученные от сожжения трупов деньги и продукты поступают в пользу государства, которое заносит этого рода поступления в специальный патриотический фонд».
Николай Яковлевич поднял голову и посмотрел на своего внука. Сережа раскрашивал бумажный аэроплан. Он забрался на стул с ногами и, забывшись, высунул язык. Горела зеленая настольная лампа, освещая руки мальчика.
— Человек-человек, — пробормотал Николай Яковлевич. — Что же ты делаешь, человек?
— У-у-у! Бах-бах!
Это Сережа вел военные действия против немцев с Бумажного аэроплана.
Сережа своего отца не знал. Мать об отце не хотела говорить. Она ничего не говорила о нем: ни хорошего, ни плохого. Она считала, что есть вещи, которые детям знать рано. Впрочем, когда он вырос и мог кое-что понимать, она так и не сказала ничего вразумительного об отце.
Павел Яковлевич Королев, отец Сережи, — уроженец Могилевской губернии, сын отставного писаря, в девяносто третьем году окончил Могилевскую духовную семинарию. В девятьсот пятом, окончил в Нежине Историко-филологический институт, бывший Лицей князя Безбородко. Все годы тянулся в лучшие ученики и был лучшим: это давало ему право на получение стипендии.
Он был небольшого роста, с серыми, широко поставленными глазами, прекрасно играл на скрипке.
Иногда с мамой приходил высокий, чуточку сутуловатый человек по фамилии Баланин. Сереже этот человек нравился. Он был серьезен и спокоен. А спокойные люди всегда нравятся детям. Баланин иногда приносил Сереже книжки, иногда они вместе раскрашивали картинки и делали аэропланы. Баланин говорил только дело. Он не задавал глупых вопросов:
— Кого ты больше любишь: дедушку или бабушку?
— Почему у тебя глаза темные? Может, ты их плохо помыл?
Нет, с этим человеком можно было поговорить серьезно, и он много знал. Он работал инженером.
Однажды бабушка сказала Сереже, что теперь мама, Сережа и Баланин — одна семья.
— А вы, бабушка?
Бабушка грустно улыбнулась.
В ОДЕССУ
Баланин был переведен в Одессу. Его назначили начальником портовой электростанции.
До Одессы ехали целую неделю. Поезд часто останавливался, и паровоз давал жалобные гудки. Это означало, что топливо кончается. Пассажиры ломали ближайшие сараи. Но хозяева сараев не всегда глядели на эти набеги спокойно. Иногда открывали огонь из обрезов. Тогда поезд отходил без гудков.
Толчея, ворье, ночная стрельба, запах давно немытых тел.
Мария Николаевна старалась сделать так, чтобы Сережа не видел всего этого безобразия. Но он видел и слышал.
— Гражданин, умоляю, спрячьте ваши портянки!
— Куда ж их деть? Принюхаешься, барышня. Газе-точку пожалуйте, в ее заверну. «Русские ведомости». Так-так-так! За февраль газеточка-то, старенькая газеточка. «Отречение Николая Второго. Манифест. Во дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, господу богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание… В эти решительные дни жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола Государства Российского».
«Вчера на памятнике Александру 111 на Знаменской площади был прицеплен красный флаг…»
— Другую газеточку пожалуйте. Поновее бы. Ага, спасибо.
«За 1 руб. 50 коп. высылаем 4 портрета: Керенского, Чхеидзе, Родзянко и Милюкова (Работа изв, худ. Кальмансона, разм. 10 × 15 в трех тонах…)».
«Нашими миноносцами в западной части Черного моря утоплены две турецкие шхуны, груженные зерном».
«Чхеидзе произнес речь по поводу займа свободы… Раз война идет, нужны деньги, чтобы платить за сено для лошадей, и овес, и эти самые серые шинели…»
— Свобода, одним словом. Во-во! «Гимн свободной России. Вышел в свет гимн на слова Бальмонта «Да здравствует Россия, свободная страна», написанный Гречаниновым».
— Вы долго будете бубнить?
— «Наши войска под натиском противника были отведены на правый берег реки Стохода, причем некоторые части понесли большие потери».
— Выпросил у бога сатана светлую Русь да очервленит ее кровию мученическою…
— «Члены Государственной думы князь Шаховский… князь Мансуров и протоиерей Филоненко закончили объезд армий фронта. Их самоотверженная работа по объединению солдат и офицеров… принесла незаменимую пользу в деле укрепления духа войск».
— Нужен мир!
— Без аннексий и контрибуций! Сейчас каждый хам выучил эти слова. Расписаться не умеет, а «аннексия»! Все большевики! Или скажите, как это «без аннексий», или не морочьте головы несбыточными мечтами. Это германский мир!