Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 83)
Великосветские молодые люди собрались играть в карты. Но они не сели сразу за зеленое сукно. Прежде всего они созвали гостей. Много гостей. Говорят, свыше 250 человек, Были среди них и графы, князья, были представители литературы, общественности. Были поющие, играющие, танцующие, и был „Неизвестный“.
Милый хозяин дома, несколько, правда, задумчивый, насколько мог, развлекал гостей. Было весело и оживленно. Пили вино, искрился смех. Гремела музыка. Но чем больше разгорался пир, тем ярче вырисовывались на стене роковые слова: „Мене, текел, фарес“[116].
Но лишь эта фраза принимала яркие очертания и бросалась в глаза „Неизвестному“, он хмурил брови и срывался с своего места. Но молодой хозяин, с ласковой улыбкой, подходил к „Неизвестному“ и развлекал его приятными разговорами.
Пир закончился. Начался разъезд. И когда поднялся „Неизвестный“, молодой хозяин сказал решительно: „Пора!“ И, обратившись к присутствовавшим, произнес: „Друзья, сыграем в карты… Пора!“
Увлекли „Неизвестного“ в соседнюю комнату, где были приготовлены столы.
— Туз выбирает место, — решили игроки.
— Туз! — крикнули присутствовавшие и в упор посмотрели на молодого хозяина.
В ответ грянули выстрелы. „Неизвестный“ грохнулся на белый блестящий паркет. Забился в предсмертной агонии.
Игра окончена… „Неизвестного“ уложили в автомобиль и повезли. Его везли, а за ним гнались, кричали: „Держи, держи!“
И вместо роковой фразы „Мене, текел, фарес“ раздалась другая фраза — радостная, мощная, звучная, сказанная с необычайной твердостью: „Не мешайте! Совершается всероссийское дело“.
И фраза эта пронеслась по России, трепетно коснулась миллионов сердец. Вскружились головы, раздалось мощное, дружное „ура!“, прозвучали звуки Народного гимна.
И все, и любители азарта, и ненавидящие карточную игру, все в этот день поклонились Тузу.
Дулин, как доложили мне, имел какое-то касательство к Союзу русского народа, что и придавало ему смелости, с другой же стороны, играл в либерализм. В статье было много фантазии, много лжи, но, по существу, она отражала правильно тогдашнее общественное мнение повсюду в России. По-обывательски, не заглядывая в будущее, и я лично в первые дни, как и большинство интеллигенции, порадовался исчезновению старца, но как представитель власти, как градоначальник, да еще в местности, так близко связанной с царской семьей, я не мог оставаться по отношению статьи господина Дулина равнодушным. Не мог оставаться равнодушным к прославлению террора, ко всем намекам, более чем ясным на кого.
Я поговорил с представителем прокуратуры и, не найдя в нем нужной поддержки, арестовал Дулина в порядке усиленной охраны, представил дело генерал-губернатору Эбелову, и господин Дулин был выслан из пределов градоначальства.
В общем, и у нас, в Ялте, все были довольны исчезновением Распутина, но здесь ясней чувствовался страх за то, что будет, что станется, так как здесь более, чем где-либо, многие знали все действительное значение — значение мистическое Распутина для царской семьи.
Сочувствия А. А. Вырубовой по поводу убийства старца в те дни я не высказал, но, поздравляя ее с Новым годом, я не посчитал себя вправе воздержаться и сказал несколько слов по поводу постигшего ее горя.
Глава 24
С осени либеральная оппозиция перешла в открытое наступление против правительства. Боролись за ответственное министерство, что в условиях режима означало государственный переворот. К нему и шли. На закрытых и конспиративных собраниях все чаще и чаще говорили о низвержении государя и передаче трона наследнику. За малолетством последнего намечали регента. Одни думали о великом князе Михаиле Александровиче, другие называли великого князя Николая Николаевича, третьи — великого князя Кирилла Владимировича. Говорили, что за первых двух старались хлопотать представители общественности, а за последнего умно действовала великая княгиня Мария Павловна. Так говорили, так болтали и, главное, этому верили круги интеллигенции, и в этом было знамение времени. Создавалось впечатление, что против государя есть комплот даже среди династии. Это была неправда, это была сплетня, но ей верили.
Наступление на правительство началось с осени, после возвращения из-за границы депутации Государственной думы и Государственного совета. Некоторые говорили особенно доверительно, что во время посещения некоторых стран кое-кто из депутатов получил руководящие указания от масонского центра с обещанием моральной поддержки. В качестве главного подготовительного средства выдвинули клевету.
Клеветали, что царица по своим симпатиям чистейшая немка и работает на Вильгельма. Клеветали, что с целью подчинения государя влиянию царицы его опаивают каким-то дурманом, что расслабляет ум и волю государя. Клеветали, что Распутин состоит в интимных отношениях с царицей, и не щадили клеветой даже чистых, как хрусталь, детей их величеств.
Клевета не знала пределов, и потоки грязи зачастую имели источником высшие круги петроградского общества, откуда разливались по стране и проникали на фронт. Теперь, когда после Февральского переворота образованная Временным правительством Чрезвычайная следственная комиссия доказала абсурдность этих слухов, теперь, когда переписка государя с его супругой опубликована, когда опубликованы многие другие документы, все это ясно, как светлый день, но тогда верили каждому абсурдному слуху. Среди членов Государственной думы была такая сильная уверенность в том, что царица Александра Федоровна помогает немцам, что депутат П. Н. Крупенский даже спросил о том министра Сазонова.
— Вы знаете, — ответил Сазонов, — я не люблю императрицу, но я вам категорически заявляю, что это неправда.
И этому серьезному, авторитетному заявлению Сазонова все-таки не все верили. А когда молодой и неуравновешенный великий князь Дмитрий Павлович бросал легкомысленную и ни на чем не основанную фразу о том, что государя спаивают каким-то дурманом, этой галиматье так же верили и ее передавали дальше и дальше, и мы знаем теперь, какую роль сыграла именно эта сплетня в решении князя Юсупова убить Распутина.
Во всех кругах общества была как бы одна цель: как можно сильнее скомпрометировать, опорочить верховную власть и ее правительство. А между тем никто в России не желал так чистосердечно и фанатически полной победы над немцами, как император Николай II, и едва ли кто так самоотверженно и упорно отдавал общему делу союзников все свои силы и помыслы. Казалось, что большой успех, достигнутый в последние месяцы на Юго-Западном фронте, дал новое основание и надежду на победоносный конец ужасной войны. И вот этот-то успех на фронте едва ли не больше всего толкал оппозицию на совершение переворота. «Надо спешить, а то не успеем добиться Конституции. С победой самодержавие усилится и, конечно, не пойдет на уступки. Надо спешить…»
Так говорили. Будущий «герой» революции А. Ф. Керенский однажды не побоялся высказать эту мысль на общем собрании присяжных поверенных в Петрограде. Призывая собрание к борьбе с властью, Керенский, в пылу спора с председателем собрания, известным [адвокатом] Карабчевским, бросил такую фразу: «Поймите, наконец, что революция может удаться только сейчас, во время войны, когда народ вооружен, и момент может быть упущен навсегда».
Все политиканы говорили в тылу о борьбе с немцами, и все в действительности боролись со своим правительством, боролись с самодержавием. С тем самым самодержавием, победить которое мечтали немцы, да и одни ли немцы… Все считавшие себя патриотами работали на ту самую революцию, о которой так мечтали немецкие генералы начиная с Людендорфа, понимая, что в ней залог их успеха и конец России. Все обвиняли правительство в германофильстве, и все вели себя как заправские немецкие агенты и провокаторы. Немцам только оставалось раздувать и усиливать это, столь полезное для них, разрушительное в тылу настроение. И они, конечно, это и делали самым тонким и умным образом через своих действительных агентов. Одним из важных центров этой немецкой работы была Швейцария.