Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 64)
Глава 19
Невесело было в нашем вагоне этот раз на пути в Могилев. Все разговоры вертелись вокруг хвостовского скандала. Все ругали Хвостова. На одной из станций узнали про остановку императорского поезда. Путевой сторож Павел Орлов заметил вовремя лопнувший рельс и остановил поезд, в котором следовал государь. Орлову государь пожаловал часы с государственным гербом и сто рублей. Не знаю, кто докладывал его величеству об этой награде, чью оплошность покрыл Орлов своею бдительностью, но награда мне кажется очень недостаточной.
3 марта в Орше императорский поезд встретился с эшелоном лейб-гвардии Литовского полка. Государь пожелал видеть солдат. Те высыпали из вагонов веселые, радостные. Государь дважды обошел их, благодарил за службу, желал успехов. В 2 часа 45 минут приехали в Могилев.
На вокзале среди встречавших был новый губернатор Явленский.
Через час после приезда государь уже занимался с генералом Алексеевым. Вскоре на фронт уже передавались депеши о предстоящем наступлении. Приводился в исполнение план, выработанный на предыдущем военном совете, с целью помочь французам. События у Вердена интересовали государя и всю Ставку. Государь горел желанием помочь союзникам нашим наступлением. Государь относился к Франции особенно сердечно. Мы ведь почти все, русские царского режима, сами не зная за что и почему, а любим Францию. Этому много способствовал тонкий дипломат, французский посол Морис Палеолог. Прошедший хорошую школу, Морис Палеолог (его настоящая фамилия была другая) быстро разобрался в русском обществе, в партиях, завел, где надо было, агентуру, то есть информаторов, отлично использовал некоторых дам русского высшего общества как осведомительниц и в результате ловко выбрал правильную линию поведения. И его любили. Любил и государь. И как это ни парадоксально, но представитель [Французской] республики пришелся у нас больше ко двору, чем представитель королевской Англии. И республиканский посол сумел быть более лояльным по отношению их величеств, чем королевский посол. И в то время как Бьюкенена вспоминают теперь с ненавистью, к Палеологу относятся с симпатией, хотя и он частенько дает «клюкву» про Россию.
27 февраля Палеолог был приглашен во дворец на сеанс кинематографа. Показывали фильм обороны Вердена, а на другой день государь на аудиенции обещал ему помочь Франции при первой возможности. И вот наше наступление началось 9 марта, несмотря на неблагоприятные атмосферные условия. Наши войска имели большой успех, но несли и большие потери. Немцы должны были взять с французского фронта несколько дивизий.
Но наступившая 15 марта оттепель заставила приостановить наступление. Дороги были испорчены. Окопы залиты водой. Не было возможности сражаться. Стихия побеждала волю человека. Приходилось ждать. В Могилеве стояли туманы. Днепр разлился. Был ледоход. Быстро неслись льдины, сталкивались с треском, наваливались одна на другую, громоздились в кучи и падали с грохотом. Нам, петербуржцам, вспоминалась Нева…
6 марта старый губернатор Пильц, назначенный товарищем министра внутренних дел вместо Белецкого, покинул Могилев. Хороший человек, честный службист, тактичный и образованный, он сумел понравиться и государю, и свите. Воейков был с ним в самых добрых отношениях. На последней аудиенции он дерзнул со слезами на глазах предостеречь государя относительно Распутина. Это было, конечно, несвоевременно, потому что он лишь ехал принимать должность, по которой и должен был познакомиться со значением старца. Это было преждевременно, почему и не могло иметь цены в глазах государя. Делу это, конечно, и не помогло, а службе его в Петербурге помешало. Царица, узнав про это от государя, очень на Пильца рассердилась. И как только через несколько дней открылась вакансия на пост генерал-губернатора в Иркутск[91], Пильц и был туда назначен.
Вскоре меня вновь послали в Петроград. Хвостов, получив 3 марта отставку, будировал. Он имел нахальство рассказывать повсюду, что не знает, за что, в сущности, его уволили, и даже написал в таком смысле письмо его величеству, но государь переслал письмо Штюрмеру, наложив резолюцию, что примет Хвостова, если он заслужит это своим дальнейшим поведением. Хвостов продолжал сплетничать, обвиняя по-прежнему во всем Белецкого и распространяя всякие вздорные слухи про Вырубову. Он даже имел нетактичность показывать в кулуарах Государственной думы письмо, которое он получил от Вырубовой с вопросом — правда ли, что он хочет арестовать Распутина?
Анна Александровна была в панике. Она боялась какой-либо новой выходки со стороны Хвостова, и против нее, и против старца. Государыня была расстроена. В конечном счете все нарекания обрушились на нее. Штюрмер воображал, что он благодаря Гурлянду закончит все дело тихо и спокойно. Нельзя выставить на показ публике министра как организатора политического убийства. Но вдруг произошел новый скандал. Редактор «Биржевых ведомостей» Гаккебуш-Горелов в интимной беседе с Белецким получил от него полную исповедь о деле со всеми именами и подробностями. Как истый журналист, Горелов и поместил в газете полностью интервью «с сенатором Белецким».
Сенсация была полная, так как публике преподносился весь скандал с организацией предполагавшегося убийства как занятный бульварный роман. А через день или два появилось в газете и разъяснительное письмо самого Белецкого, которое косвенно подтверждало все сообщенное Гаккебуш-Гореловым. Дальше идти было некуда. Все дело Хвостова и Кобыло выброшено на улицу. Толпа ликовала. Но выходка Белецкого, вынесшего на страницы повседневной печати дело, о котором еще производилось расследование, встретила самое горячее осуждение в правительственных и политических кругах. С выгодной позиции обвинителя он попал в обвиняемые. Он переинтриговал. Ему пришлось подать прошение об увольнении его с поста генерал-губернатора. С большим трудом удалось ему устроиться так, чтобы его не лишили звания сенатора.
В конце концов дело осталось в портфеле у Штюрмера, а Хвостову и Белецкому было предложено уехать на время из Петрограда.
А 13 марта, по совету высоких друзей, уехал на родину и Распутин. Уезжал он неохотно, боясь, что по дороге его убьют. Перед отъездом он прислал во дворец фрукты и цветы. Один цветок и яблоко царица послала государю в Ставку.
Так закончился описанный колоссальный скандал. Он имел огромное влияние на разжигание настроения против правительства, против режима, против их величеств. Он вскрыл и выбросил в публику, на улицу всю закулисную кухню распутинщины.
Там не было разврата полового, но там в ярких красках выявился разврат моральный, в котором копались высшие представители правительства. Вина Алексея Хвостова усугубляется тем, что он первый пустил сплетню-клевету о том, что Распутин — немецкий шпион, что у него, министра, имеются на то доказательства. Сплетня была подхвачена во всех кругах общества и повторялась затем многими до революции и во время революции со ссылками на Алексея Хвостова.
Он, Алексей Хвостов, автор этой ужасной клеветы. Через голову Распутина эта гнусная клевета падала на голову императрицы и позорила самого государя. Сплетня-клевета повторялась из года в год и вошла даже в книгу Соколова об убийстве царской семьи как показание некоторых из опрошенных им лиц, опять-таки со ссылками как на первоисточник на министра Хвостова.
Чтобы покончить с этой легендой о шпионаже Распутина, я рекомендую познакомиться с трудом генерала Спиридовича «Распутин» (Париж, 1935). Там этот вопрос разобран подробно. Здесь же ограничусь следующим доказательством.
После Февральского переворота 1917 года, при Временном правительстве была образована Чрезвычайная следственная комиссия для расследования действий высших чинов царского правительства. Следователи Чрезвычайной комиссии с особым вниманием обследовали вопрос о государственной измене в отношении лиц, окружавших их величеств, и главным образом относительно Распутина. И вот что пишет по этому поводу бывший судебный деятель Гирчич, состоявший в этой следственной комиссии: