Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 36)

В последней должности он подвергся, как уже говорилось, большим нареканиям и критике со стороны подчиненных ему генералов. Критиковала его и старая Ставка, и, когда состоялось его последнее назначение, злые языки не без иронии говорили, что вот, мол, посдавал все крепости немцам и получил повышение.

Среднего роста, худощавый, с бритым солдатским лицом, седыми жесткими усами, в очках, слегка косой, Алексеев производил впечатление не светского, ученого, статского военного. Генерал в резиновых калошах. Говорили, что он хороший и порядочный человек. Он имел жену, которая, по слухам, была левая, сына, служившего в Лейб-гвардии уланском его величества полку.

Назначение Алексеева на его высокий пост подняло большие разговоры среди генералов. Некоторые его приветствовали, а некоторые, из них же первый — генерал Рузский, считали его не соответствующим новой должности. Рузский особенно сильно критиковал Алексеева за его работу по войне. Единственное, на чем все сходились, — это на том, что Алексеев человек работящий и необыкновенной трудоспособности. Выбор его объясняли личной симпатией государя императора.

В качестве генерал-квартирмейстера Алексеев привез с собою генерала Пустовойтенко. Это был средний, ничем не проявивший до сих пор себя генерал Генерального штаба, назначению которого удивлялись, разводя руками и поднимая плечи. По виду это был щеголеватый, среднего роста генерал, дополнявший своею франтоватою наружностью то, чего не хватало его начальнику.

Пополнять недостававшие генерал-квартирмейстеру стратегические качества должен был привезенный Алексеевым взятый из отставки некий генерал Борисов, однополчанин Алексеева, его друг, советник и вдохновитель. Алексеев держал его на каких-то неофициальных должностях, что навлекало на него большие нарекания по двум прежним должностям.

Борисов имел какую-то историю в прошлом, был уволен в отставку, и это прервало его карьеру. Маленького роста, кругленький, умышленно неопрятно одетый, державшийся всегда в стороне, он заинтриговал сразу многих, а с прежних мест службы Борисова стали приходить целые легенды о его закулисном влиянии.

Позже мне пришлось слышать от одного весьма авторитетного лица, что генерал Поливанов считал Борисова на границе гениальности с умопомешательством.

Прочие лица Ставки оставались на местах. 3 сентября с фронта, из Вильно, приехал с особым поручением великий князь Борис Владимирович, командовавший Лейб-гвардии Атаманским казачьим полком. За блестящее дело полка при Лежно (25 октября 1914 года) великий князь получил Святого Георгия четвертой степени, а 23 ноября был произведен в генерал-майоры и пожалован в свиту его величества. Его любили в полку, он был популярен, и это доходило до государя. Генерал Олохов прислал его доложить в Ставке о положении в гвардейских частях, которые дрались в те дни в районе Вильно. Старая Ставка не жалела гвардию. Жаловались, что гвардию подводили. Обвиняли Генеральный штаб вообще, обвиняли некоторых генералов Ставки персонально. Великий князь Борис Владимирович был уполномочен доложить государю, что в настоящее время в двух гвардейских корпусах насчитывалось лишь одиннадцать тысяч человек.

Великий князь был в восторге, что государь принял командование. Он знал все недочеты старой Ставки. Ему пришлось раз в Царском Селе лично слышать от государя, что Ставка скрывает от него правду, что государь не знает, что делается в армии. Великий князь не мог не выразить своего удивления и посоветовал государю поставить прямой провод Ставка — дворец и требовать ежедневных докладов. Отсутствие такого провода казалось тем более странным, что кабинет великого князя Николая Николаевича был соединен прямым проводом с киевской квартирой его супруги.

По словам великого князя Бориса Владимировича, известие о принятии государем командования было встречено в гвардии с большой радостью. «Старик, — говорили солдаты про Николая Николаевича, — боится, а государь с нами». Офицеры же гвардии знали хорошо реальную ценность ушедшего главнокомандующего.

В это свидание со своим двоюродным братом у государя возникла мысль сделать его походным атаманом всех казаков и удержать его при Ставке, что связало бы ближе казачество с государем во время войны. Это и было осуществлено немного позже, а пока же великий князь вернулся в полк.

По странному совпадению, в тот самый день, когда государь беседовал в Могилеве с великим князем Борисом Владимировичем, царица Александра Федоровна в Царском Селе приехала к чаю к его матушке великой княгине Марии Павловне.

За двадцать последних лет это был первый случай, что царица приехала без мужа. Между двумя немецкими по рождению принцессами чувствовался всегда холодок. Когда юная принцесса Алиса приехала впервые в Россию погостить к своей сестре, великая княгиня Мария Павловна отнеслась тогда очень любезно и даже покровительственно. Когда же принцесса Алиса сделалась императрицей, великая княгиня Мария Павловна, будучи старше ее по годам и опытнее в жизни, будучи женой дяди государя, думала, что она, зная хорошо Россию и столичное общество, сможет быть как бы руководительницей молодой царицы в ее первых шагах. Этого не случилось. Скрытная, замкнутая для всех, кроме мужа, молодая императрица оставалась недоступной и для ее влияния. Этим породила известный холодок. Затем вопрос о престолонаследии, о чем говорилось выше, дал еще больший осадок. И вдруг царица приехала по собственной инициативе и подарила великую княгиню (тетку) долгим и откровенным, шедшим как от сердца разговором.

Царица жаловалась, что ее не понимают, и потому все, что она делает, истолковывается против нее. Она жаловалась на великого князя Николая Николаевича и приводила доказательства, как он оттеснял государя от армии, как скрывал от государя правду. Говорила об интригах сестер-черногорок, направленных в ущерб государю и наследнику. Давала понять, что ей известно из их действий то, что грозило не только ей, но и государю. Все, что говорила царица, дышало искренностью и произвело большое впечатление на великую княгиню. Много лет спустя, говоря со мной о той беседе, великий князь Андрей Владимирович повторял не раз: «Государыня рассуждала тогда логично и правильно».

10 сентября в Ставку приехал брат государя великий князь Михаил Александрович, блестяще командовавший на войне Кавказской туземной конной дивизией, которую называли Дикой.

Объявление войны застало великого князя в Лондоне, где он жил со своей морганатической супругой Наталией Сергеевной Брасовой[71].

Остававшиеся в России друзья великого князя сейчас же после объявления войны послали ему телеграмму, что они ждут его возвращения в Россию. Побывав у короля и узнав от него, что Англия скоро присоединится к России, великий князь телеграммой просил у государя разрешения вернуться в Россию, дабы стать в ряды войск. Наталия Сергеевна была против этого и уговаривала мужа поступить в английскую армию. Государь телеграммой разрешил возвращение и просил заехать в Данию за императрицей Марией Феодоровной. На это великий князь телеграфировал, что он предполагает выехать с семьей, что исключает возможность заезда за императрицей, и просил разрешения въезда в Россию и его жене. Разуверенный одним из бывших адъютантов великого князя, что тот не любит своей жены, государь колебался. Однако некоторые великие князья доказали государю, что сведения экс-адъютанта неверны, и государь дал разрешение на въезд и Наталии Сергеевне.

Приехав, великий князь поселился с женой в Европейской гостинице, в Петербурге. Это произвело целую сенсацию, пошли всякие толки, и великий князь, купив небольшой дом с садом в Гатчине, перевез туда семью. Великий князь был произведен в генерал-майоры и зачислен в свиту его величества. 30 августа, в День святого Александра Невского, великий князь впервые надел генеральскую форму и отправился в Петропавловскую крепость на панихиду по державному отцу и деду.

Вскоре состоялось и назначение великого князя начальником Дикой дивизии. Кавказская туземная конная дивизия была составлена из кавказских горцев, сведенных в шесть полков по национальностям: Кабардинский, Дагестанский, Чеченский, Татарский, Черкесский и Ингушский. Многие всадники даже не говорили по-русски. Офицеры были кадровые, многие из гвардии, многие знатных кавказских фамилий. Начальником дивизии был назначен сначала князь Орбельяни, но как только стало известно о возвращении великого князя Михаила Александровича, то наместник, граф Воронцов-Дашков, просил государя, в знак внимания и милости к народам Кавказа, назначить начальником дивизии своего августейшего брата.

Так состоялось назначение великого князя начальником этой дивизии, покрывшей себя неувядаемой славой в Великую войну, как и большинство частей Русской императорской армии.

Командиром первого полка дивизии — Кабардинского, состоял сын наместника, полковник граф Илларион Воронцов-Дашков, единственный адъютант великого князя, оставшийся при нем в период немилости. И теперь, командуя полком, граф продолжал носить те же простые адъютантские аксельбанты.

В декабре 1914 года Дикая дивизия находилась уже на Карпатах в составе армии генерала Щербачева. В ночь на 17 декабря состоялось ее боевое крещение. Полки Кабардинский и Дагестанский, в пешем строю, взяли штурмом, по глубокому снегу, деревню Береги-Горны, опрокинув альпийских австрийских стрелков. Горцы заняли перевал Оссады и деревню Вишлины и заночевали в следующей деревне, в узком ущелье.