Александр Спиридович – Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. (страница 114)
Вечером распространился слух о бунте в Павловском полку, о чем ниже.
Часа в четыре я приехал в Царское Село. Под снежной пеленой город казался особенно нарядным.
Придворные кареты с кучерами в красных ливреях придавали всему праздничный вид. Сказочными выглядели покрытые снегом бульвары. Всюду тишина, спокойствие.
Сделав несколько визитов, повидав бывших подчиненных, я попал в семью С. Н. Вильчковского[153]. Там так же, как и во многих других царскосельских семьях, царил культ их величеств. Сам Вильчковский занимал хороший пост и, кроме того, был начальником одного из поездов ее величества. Его жена работала в госпитале государыни. Она была в восторге от государыни, как от человека, матери, семьянинки. Как она любит помогать нашим больным и раненым, чего она не делает для них! Теперь царица вся поглощена болезнью детей.
Александровский дворец действительно походил тогда на госпиталь. В комнатах наследника и великих княжон опущены шторы, царит полумрак. У наследника и двух старших великих княжон температура выше 39. Младшие великие княжны Мария и Анастасия Николаевны ухаживают за больными и гордятся тем, что они «сестры милосердия» и помогают царице. Царица поспевает всюду. Положение наследника тяжелое. Самочувствие Ольги и Татьяны Николаевн очень хорошее. Они даже веселы. Присланные офицером Родионовым ландыши от Гвардейского экипажа доставили больным истинное удовольствие.
В другом крыле дворца лежит в жару так любимая царской семьей Аня (А. А. Вырубова). У нее температура более 40. Перебывало несколько докторов. Там дежурит Акилина. Великие княжны Мария и Анастасия Николаевны два раза в день ходят туда на дежурство. Туда тоже были присланы ландыши. Эти ландыши едва ли не были последней улыбкой старого режима царским детям. В тот день этого никто не подозревал, от детей скрывали истину. Великие княжны были счастливы. Царица строго запретила говорить больным о беспорядках.
Императрица в костюме сестры милосердия то у детей, то у Ани. Она руководит всем и сама ухаживает за больными.
Царица настолько была занята больными, что даже не смогла лично выслушать генерала Гротена, который ездил к Протопопову за новостями. Царица поручила выслушать генерала своей подруге Лили Ден.
Протопопов прислал письмо, что вчера положение было хуже, сегодня лучше, произведены хорошие аресты. «Главные вожаки привлечены к ответственности за речи в Городской думе. Вечером министры совещались о принятии назавтра энергичных мер, и все они надеются что завтра (то есть в понедельник. —
Так легкомысленно лгал и успокаивал императрицу Протопопов, а ведь царица сообщала эти сведения государю, принимая их за чистую монету.
После завтрака императрица была с Марией Николаевной у Знамения. Проехали на могилу Распутина. Над ней уже был довольно высокий сруб. А. А. Вырубова строила часовню. Проехали в деревню Александровку, поговорили с Мясоедовым-Ивановым, с Хвощинским и другими офицерами. Вернувшись во дворец, царица обошла больных. У всех жар увеличился. Корь в разгаре. Царица написала письмо государю. Ее величество сообщила все успокоительные сведения, что прислал Протопопов. Написала, как молилась у могилы Распутина, и послала кусочек дерева с его могилы, где стояла на коленях.
«…Мне кажется, все будет хорошо, — писала царица, — солнце светит так ярко, и я ощущала такое спокойствие и мир на его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас…» В таком безмятежном настроении царица приняла после отправки письма Н. Ф. Бурдукова. Он еще накануне просил срочного приема. Ему было назначено на сегодня. Хорошо осведомленный о происходящем, Бурдуков решил предостеречь царицу. Он не был связан служебной дисциплиной. Писать Вырубовой нельзя — больна. Расстроенный, не переменив даже обычного серого костюма, прошел он на этот раз как-то необычно просто во дворец. У ворот даже не сделали обычного опроса. Видна растерянность. Во дворце мертвенно тихо. Неприятно.
Его провели в салон. Вышла императрица в костюме сестры милосердия. Подала руку, предложила сесть. Царица как будто опустилась, постарела, поседела.
Волнуясь, Бурдуков изобразил положение в столице как безнадежное, катастрофическое. Царица слушала спокойно и сказала, что она ждет доклада от графа Бенкендорфа. Бурдуков упрашивал уехать с детьми куда угодно, но уехать. Царица спокойно отвечала, что она при больных. Она сейчас сестра милосердия. Она одна должна бегать от одной больной к другой. Казалось, что слезы блестели на глазах царицы, но она старалась быть спокойной. Бурдуков пытался продолжать, но императрица поднялась. С гордостью она твердым голосом сказала:
— Я верю в русский народ. Верю в его здравый смысл. В его любовь и преданность государю. Все пройдет, и все будет хорошо.
Аудиенция окончена. Поцеловав руку ее величества, Бурдуков покинул дворец. Он был подавлен.
Однако к вечеру оптимизм царицы был поколеблен. В полночь царица послала первую тревожную телеграмму государю, которую оканчивала словами: «Очень беспокоюсь относительно города».
Переговорить с генералом Воейковым, который был в Ставке, можно было только с его квартиры, по прямому проводу, из его кабинета. Я пошел туда. Оказалось, что жена генерала в Петрограде, на квартире родителей. В Царском на квартире только дежурный жандарм Кургузкин. Кургузкин знал меня давно. Я разъяснил ему необходимость переговорить с генералом и просил допустить меня до телефона. Кургузкин, понимая, что делается, просил меня располагать телефоном. Когда я добился Могилева и вызвал к телефону генерала Воейкова, мне ответили, что генерал пьет чай с его величеством и по окончании вызовет меня к телефону.
Через полчаса мы уже разговаривали. Поздоровавшись, я начал с того, что просил генерала обратить внимание на то, что я, ялтинский градоначальник, позволил себе забраться в его кабинет в его частной квартире, что жандарм Кургузкин пропустил меня к телефону. Это одно, говорил я, показывает, насколько тревожно здесь положение. Я передал генералу о положении в Петрограде и о том, что Департамент хвастается произведенными арестами. Я высказал мнение, что Департамент не знает, что в действительности происходит; что Думу надо распустить, волнения подавлять вооруженной силой, но, прибавлял я, для этого нужно, чтобы Хозяин был здесь. Будет Хозяин здесь, все будут делать свое дело, как следует. Без Хозяина будет плохо.
«Приезжайте, ваше превосходительство, скорее, приезжайте, приезжайте!»
Генерал Воейков любезно поблагодарил меня за информацию, и мы распрощались.
Поблагодарив Кургузкина, я вернулся к генералу Вильчковскому. Сели за обед. Все были в хорошем настроении. Спокойствие царило в Царском Селе.
Вернувшись около десяти часов в Петроград, я не нашел [у вокзала] своего автомобиля. Кругом вокзала чувствовалась тревога. Один генерал забрал меня и нескольких дам, за которыми тоже не выехали их моторы, и довез меня к графу И. И. Воронцову, что состоял при великом князе Михаиле Александровиче. Великий князь был в Петрограде. Граф и его красавица-жена были встревожены. У них было несколько офицеров. Офицеры бранили генерала Хабалова и жаловались на полный хаос в городе.
Злобой дня был бунт в 4-й роте запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка. Запасный батальон этого полка, как и все, был переполнен выше предела. Солдаты спали на нарах в несколько ярусов. Офицеры были или больные эвакуированные кадровые, или молодые неопытные прапорщики, только что выпущенные с курсов, не пользовавшиеся никаким авторитетом у солдат. Вообще же число офицеров не соответствовало числу солдат, и о каком-либо нравственном влиянии офицеров не приходилось говорить. Переполненные помещения, спертый воздух, часто плохая пища от интендантства — все это уже давно разлагающе действовало на запасных солдат, а систематического военного воспитания им не давалось по недостатку кадровых офицеров. На этот большой дефект высшее петроградское начальство не обращало внимания.
Отлично в полку была поставлена учебная команда Чистякова. 4-я рота запасного батальона состояла из выздоравливающих солдат. Многие из них были испорчены госпитальным дамским режимом. Рота помещалась в помещении придворного Конюшенного ведомства. Настроение роты уже давно заставляло желать лучшего. Часов около четырех в роту пробралось несколько рабочих-агитаторов. Они жаловались, что учебная команда павловцев стреляет по народу. Просили заступиться, помочь: ведь, братцы, мы — свои. За что же? Здесь не война…
Рота заволновалась. Около шести часов несколько десятков разобрали винтовки и толпой повалили на улицу. Офицеров не было. На Екатерининском канале им загородила путь конная полиция. Началась перестрелка. Было дано знать в казармы Преображенского полка на Миллионной улице. Появившийся взвод преображенцев загнал павловцев в казармы. Явились офицеры. Командир батальона полковник Экстен стал усовещивать, но его кто-то ранил в голову, говорят, из толпы. Это как бы образумило солдат. Бросились на помощь полковнику. Вскоре рота выдала девятнадцать главных зачинщиков беспорядка. Но двадцать один человек скрылись с винтовками. Зачинщиков арестовали и отправили в крепость.