Александр Сороковик – Лучший исторический детектив – 2 (страница 48)
Закончил цитату, он замолчал, ожидая реакции отчима.
Лаврищев тоже молчал, по старой привычке анализируя услышанное.
— Ну? — первым прервал молчание пасынок. — А ты говоришь — «пунктик»!.. Это же с натуры писано — с натуры, Лаврищев! Матерью моей матери собственноручно написано в синей тетрадочке в коленкоровой совдеповской обложке. Протокольный факт, как ты любишь говорить.
И Юлиан, глядя на обалдевшего Лаврищева, засмеялся:
— Расколол ты меня, следователь, как пустой грецкий орех расколол!
Случайный прохожий, оказавшийся рядом с машиной, прислушался к странному монологу, даже нагнулся, чтобы получше разглядеть сидевших в канареечного цвета машине.
— Вам что тут, гражданин!? Кино и немцы? — высунулся в окно разгорячившийся Юлик. — Проходите, проходите, гражданин, мимо, пока и вас не замели в кутузку! Тут следственный эксперимент проводится.
Лаврищев после этого монолога Юлика словно дар речи потерял.
— Как? Как ты сказал та деревня, где твоя прабабка во время оккупации жила, называлась? — тихо спросил следователь.
— Мирополье…
Игорь Владимирович округлил свои большие глаза.
— Так это же от нас через речку. Тут — русское Гуево, а через мост, только Псёл перейти — и украинское Мирополье… Скажешь, что чудес в мире не бывает?
Юлиан, не выпуская из рук дневник Елизаветы, поглаживал кожаный переплёт тетради. Глаза его блестели, как у сильно выпившего человека. Следователь понимал: какая-то тайна мучает человека. И хочется, и колется поделиться ею с ним. Юлик действительно несколько минут мучительно раздумывал: открыться отчиму или по прежнему держать язык за зубами. Но, видно, не было больше сил у парня держать эту невыносимую тайну в себе. Решил открыться. Как открыли ему тайну дома на Набережной, этих «ворот в другое время», Сигизмунд Павлович с Екатериной Васильевной. Юлиан подозревал, что именно путешествие стариков в прошлое и убило стариков в одночасье. Переход через временной портал требовал определённого запаса здоровья.
— Знаю, — перешёл на шёпот пасынок, — что и в наш прагматичный век есть место и для чудес. Скажи, Лаврищев: зачем я тогда к бабушке Кате переехал? Как-то дед рассказал мне, что этот дом на Набережной ещё в тридцатые годы строился под неусыпном оком ГПУ, потом НКВД… Сам Ягода курировал строительство, которое велось по совершенно секретному проекту. Странным и сегодня выглядит этот дом в центре старой Москвы…
— Почему странно? Таких сталинских высоток в Москве несколько.
— А вот и нет, Лаврищев! Дом с самого начала задумывался, как портал перехода из одного времени в другое. Наша квартира, как ты, надеюсь, ещё помнишь, находится в подъезде № 13. Так?
— Ну да, — кивнул Игорь Ильич.
— А двенадцатого подъезда в доме нет. После одиннадцатого сразу тринадцатый.
— Ошиблись, видать…
— А вот и нет. Эта запланированное искривление пространства. Обязательное условие для переходного портала. Энкеведешники этот дом планировали использовать как портал для перемещения в пространстве и времени. Недаром привлекли лучших в СССР специалистов по паранормальным явлениям.
У Лаврищева на бритой голове выступила испарина. Пронеслась страшная мысль, что у пасынка поехала крыша… И виноват тут не дом-портал, а свихнувшиеся на поиске «семейных сокровищ» бабка с дедом.
Юлиан, наблюдая через водительское зеркало за реакцией отчима, продолжил:
— Дедушка рассказывал, что если в день своего рождения целый день думать о чём-то, что случилось в прошлом, а потом уснуть в нашей трёшке, то о чём напряжённо думал, туда и попадёшь во сне. В вещем сне, Лаврищев. А мне очень надо попасть в Мирополье именно в тот день, 7 июля 1943 года, когда там бесчинствовал немецкий взвод под командованием Фридриха Ланге. Увы, пока что не получалось… Но кое-что в моём досье уже есть. А то ли ещё будет!
В салоне «Москвича-Святогора» повисла долгая пауза. Первым молчание прервал следователь.
— Бред какой-то, Юлиан, — тревожно глядя на пасынка, проронил Лаврищев. — Сказки Старого Арбата…
Юлик помолчал и рассмеялся. Но смех прозвучал неестественно, натянуто и искусственно. Так смеются плохие актёры в дрянных сериалах.
— Ну не чудак ли я на букву «М»! — хлопнул себя по лбу ладонью Юлиан. И, безуспешно пытаясь закрыть окно машины следователя по особо важным делам, ещё дважды постучал костяшками пальцев по своей голове.
— Слышишь, Лаврищев, звук дерева? Язык мой — первый враг мой. Всего-то 50 граммов весу в этом органе, но даже императрице, Екатерине Великой, трудно было удержать его за зубами! А что про нас, мелких грызунов, тогда говорить…
Окно задраить не удалось. Тогда Юлик высунул на улицу свой увесистый пухлый кулак и погрозил им любопытствовавшему гражданину, усевшемуся на лавочку у подъезда и не спускавшему с подозрительного дл него жёлтого «Москвича» глаз.
Тот, прижав рыжий портфель к груди, встал с лавки, и направился к массивной входной двери подъезда № 13. Но прежде чем исчезнуть из поля зрения следователя и его пасынка, обернулся и энергично покрутил палец у виска.
— Язык глупого — гибель для него, — сокрушенно вздохнул без пяти минут студент берлинского университета. — Это не я, заметь, сказал. Это цитата римского сатирика Децима Юния Ювенала.
И он снова звонко шлёпнул себя по крутому сократовскому лбу.
— Не надо мне было тебе всё это рассказывать! Теперь ты на все сто уверен, что я, живя в виртуальном мире, окончательно с катушек съехал…
— Не переживай, следопыт, — ещё раз попытался успокоить пасынка Игорь Ильич. — Мне подследственные и не такие сказки рассказывали! Я же, брат, в сказки давно не верю. Да и если бы не сказка это, то мне твой Ланге и эти камни из прошлого — ни к чему. И тебе советую вернуться в объективную реальность. Да и как ты их, камушки эти из прошлого, искать-то будешь? Ведь ни одной зацепки…
— Ты думаешь? — свистящим шёпотом проговорил Юлик. — Во-первых, я знаю фамилию немецкого офицера, который отобрал эти сокровища у моей прабабки. Во-вторых, Лаврищев, царский перстень, как сыскари любят выражаться, вообще имеет «особые приметы».
— Интересно, какие?
— Надпись на внутренней стороне перстня.
— И что же там написано?
— Слова, ставшие девизом дворянского рода Эссенов:
Разговор пасынка с отчимом затянулся. Оба в пылу полемики не заметили, что давно привлекают внимание тех, кто гулял с детьми у подъезда, у случайных прохожих и любопытствующих соседушек Юлиана, молча восседавших на монументальной лавке у элитного дома.
Лаврищев поспешил сменить тему и завершить «эту шизофрению», как он окрестил про себя «разговор по душам» с пасынком.
— Мы всё-таки завтра сюда же приедем тебя проводить, — сказал Игорь Ильич, кивая на потрескавшийся серый фасад сталинской высотки («временного портала», про себя улыбнулся он), где теперь Юлиан был полноправным хозяином трёхкомнатной квартиры.
— Провожать меня совершенно не обязательно, Лаврищев, — проговорил Юлиан, дёргая заевшую дверь старой машины. — Мама на меня в обиде, что ей ничего не досталось из «сокровищ», как она выражается, Эссенов и Семионовых. Сокровищ ещё нет, а клин между мною и матерью уже вбит прочный…
Он перевёл дух и с печальной улыбкой добавил:
— А для тебя я всегда был только
Игорь Ильич промолчал. Он грузно вывалился из машины, открыл заднюю дверцу снаружи и, выпуская из «военной машины» Юлиана, тихо сказал:
— Зря ты так. Я ведь люблю тебя, Юлька… По-своему, без сантиментов, но любил.
— А почему в прошедшем времени? — спросил Юлиан. — Я, следователь, ещё живой. И собираюсь таковым оставаться в уже начавшемся двадцать первом веке.
Игорь Ильич, поняв свою бестактность, смущённо молчал.
— Ладно, Лаврищев, — хлопнул его по плечу пасынок, — кто старое помянет, тому глаз вон!
— А кто забудет, — добавил Лаврищев, — тому оба… Ты, сынок, был другим, когда я тебе в детстве «Тараса Бульбу» читал…
И тоже похлопал будущего берлинского студента по покатому плечу, туго обтянутому чёрной майкой. Пасынок обернулся и печально улыбнулся Лаврищеву. На груди Юлика красовалась надпись, вышитая золотыми нитками: «
— Вот возьми комплект запасных ключи от квартиры, Лаврищев, — протянул Юлиан связку отчиму. — Иногда, в моё отсутствие, наведывайся. Любимые бабушкины фикус и диффенбахию поливай. Цветы мне дороги как память. Да приглядывай, чтобы не ограбили. Ты же мент прирождённый. Тебя квартирные воры, как блохи дуста должны боятся.
— Давай ключи, философ.
— Будешь поливать память?
— Замётано. Слово даю.
— Гляди, слово дал, — серьёзно сказал Юлиан. И рассмеялся:
— Портал предательства не выносит. Предатели обычно застревают во времени. Не выносят мои ворота вероломщиков. Вносят в другое время, а выносят уже вперёд ногами.
С этими словами Юлик повернулся к Лаврищеву спиной и зашагал к своему подъезду № 13. «Начитался всякой дряни, — провожая взглядом Юлиана, подумал следователь. — Умный парень, а всё «машинами времени» бредит».
И только в этот щемящий момент прощания с пасынком Лаврищев понял, почему снова переехал Юлиан к Семионовым-Эссенам в знаменитый дом на Набережной, что стоит в центре Москвы, почему так рвался он в Германию. «Очевидное невероятное» наконец-то дошло во всей простоте его побудительного мотива — Юлик решил посвятить свою жизнь поискам этих камней из прошлого. «Самые непрочные на свете камни, о которые запросто можно башку раскроить», — подумал Лаврищев.