Александр Сороковик – Гроза. Рассказы о любви (страница 2)

Как следует, я рассмотрел его только дома, благоговейно переворачивая ветхие страницы, улыбаясь знакомым строкам, изредка радуясь находкам – новым для меня, никогда не читанным стихам. И вдруг, в самом конце я увидел стихотворение «Жизнь». Перечитал его раз, другой, третий. Несомненно, Бестужев писал свой триптих под его влиянием! Таких совпадений просто не бывает!

Но сюжетов в стихотворении было четыре! Значит, должна быть четвёртая картина! А может, Павел не успел, или не захотел её писать? Я решительно поднялся, чтобы ехать к Вере Аполлинарьевне прямо сейчас, наплевав на приличия, но вдруг затренькал мобильник, высвечивая незнакомый номер.

– Костя? – мне показалось, что голос вдовы Павла Бестужева постарел на десяток лет. – Костя, простите меня ради Бога, но вы не могли бы приехать ко мне прямо сейчас? Если можете, то не спрашивайте ничего, а просто приезжайте.

Я тут же вызвал такси, прихватил все наличные деньги, имеющиеся в доме, и помчался по вечерним улицам к дому Веры Аполлинарьевны. Та действительно постарела за эти несколько дней, голос по телефону меня не обманул. Она остановила все мои попытки заговорить, и тихо произнесла:

– Костя, я должна вам признаться в невольном обмане. На самом деле, Павлик написал тогда не триптих, а тетраптих. Да, есть четвёртая картина, наверное, это «Осень». Он написал её чуть позже, но я эту работу так и не увидела: незаконченные полотна Павлик не разрешал смотреть, а потом сказал, что картина не получилась, и он её уничтожил.

Вчера я нашла её, он спрятал полотно в самый дальний уголок, словно не хотел выпускать на свет Божий. Я очень скоро умру, не успею войти в образ – она кивнула в сторону полотна, властным жестом остановила мои возражения, – и хочу, чтобы весь тетраптих был у вас. Хотите – выставляйте его, хотите – любуйтесь сами. Только одно условие – не продавайте.

Я лишь кивнул, понимая всю пустоту слов, не в силах отвести взгляд от четвёртого портрета. С серого, холодного холста на меня смотрела старуха с морщинистым, высохшим лицом, седыми волосами под платком. Она сидела в комнате, или, скорее, в горнице, возле стены, увешанной размытыми фотографиями и образами.

Жилистые натруженные руки сложены на коленях, взгляд спокойный, глубокий, величественный. И при этом всё вокруг засыпано сухими жёлтыми листьями. Они лежат на полу, на мебели, и даже на её руках – скрученные, ломкие, мёртвые.

А сама она, несмотря на морщины и какую-то неземную отрешённость, уже погружающаяся в мудрость Вечности, была той самой девчонкой, бегущей по саду, юной красавицей, летящей среди деревьев, зрелой мадонной, украсившей наш мир своим явлением.

И тогда я вдруг ясно понял, почему художник прятал эту картину от любимой. Он словно проник в будущее, написал портрет, который должен был со временем стать ликом той усталой старой женщины, что дарила мне сейчас это полотно. Художник-провидец, ушедший раньше той, которую так любил, но заглянувший на много лет вперёд, и ограждающий её от этого ненужного знания…

– Юрий Мещерский. Стихотворение «Жизнь». После его прочтения ваш муж написал этот триптих, а потом и четвёртый портрет, который никогда не показывал, так? – я словно сорвал покровы с прошлого, вернул и себя и свою собеседницу на много лет назад.

– Вы правы, – Вера Аполлинарьевна совершенно не удивилась, – я не зря выбрала именно вас. Но откуда вы узнали? Это стихотворение напечатано только в одной маленькой книжечке, у нас был экземпляр, но он исчез куда-то, а больше я его нигде не встречала… И даже не могу вспомнить сейчас все строки…

Я вытащил из кармана захваченную по какому-то наитию книжку, раскрыл на нужной странице, и прочитал вслух это стихотворение:

На заре играешь с первым солнцем,

Чьи лучи исчёрканы ветвями

И цветов слетающих червонцы

Ловишь неумелыми руками.

В небе, до гудения бездонном,

Следуя пчелиною тропою

Облаков неспешные колонны

Поднимают властно за собою.

Но оставшись, скован притяженьем,

Ты растёшь, протягивая руки,

К листьям, что смели цветов кипенье —

Первым провозвестникам разлуки.

А цветы растают лепестками,

Избавляясь от нарядов лишних,

Чтобы не остаться должниками

И взойти рубином первой вишни.

Там рукой уверенной и сильной,

С бархата зелёного наряда

Ты срывал сиявшие рубины

И растил простор иного сада.

Только ветви становились круче,

Уходя от устремленья лестниц.

Потемнело небо гроздью тучек —

Хмурых запустения предвестниц.

А в вершине сморщенною кистью

Горсть засохших ягод стынет в муке,

И летят истраченные листья

В слабые и немощные руки…

На глазах Веры Аполлинарьевны выступили слёзы. Я положил книжку на стол, взял картину и тихо вышел.

***

Через неделю мне позвонил незнакомый человек, и попросил подойти к нему, чтобы получить пакет с книжкой стихов Юрия Мещерского, который оставила мне вдова художника Павла Бестужева, скончавшаяся несколько дней назад. Стихотворение «Жизнь» было обведено в ней красным карандашом…

ЗОЛОТОЙ ИЮЛЬ

В тот год я вернулся из армии. Призывался в мае, возвращался тоже, но тут же, встав на учёт в военкомате, рванул в Волгоград, на свадьбу лучшего армейского друга с дождавшейся его девушкой. В общем, домой вернулся только в конце июня.

В разгаре был золотой пляжный сезон, и я с наслаждением предавался морскому отдыху. Мои прекрасные родители мудро решили не мучить меня подготовкой к поступлению в институт, убийством чудного лета нудной зубрёжкой. Успеется, поступить можно и потом, а сейчас ребёнку надо отдохнуть.

Ребёнок радостно проводил время в весёлой компании старых друзей и подруг, загорая и плавая в море, но радость безмятежного отдыха портила одна важная проблема: зеленоглазая Наташка, с которой мы переписывались, вышла замуж, предложив остаться друзьями. Другие девчонки из нашей компашки были все «заняты», либо ещё не вышли из возраста малолеток. Я остался один, а молодой здоровый организм требовал девичьей ласки и внимания после двухгодичного аскетизма.

Итак, нет лучше места для знакомства, чем морское побережье в разгар летнего сезона! Я оставил друзей и стал ездить на дальний пляж, где никого не знал. Сначала мне не везло. Девчонки попадались какие-то зажатые, знакомиться не желали. Другие, более покладистые, были курортницами без территории для встреч, а я жил с родителями. Ну не в прибрежных же кустах предаваться любви?

И вот на четвёртый день произошла эта удивительная встреча. Я только расположился на своей подстилке (в те годы топчанами и шезлонгами пользовались в основном пожилые курортники), как в нескольких метрах правее остановилась необыкновенно красивая девушка. Она бросила леопардовое покрывало на песок, скинула одежду и изящно присела, подогнув под себя одну стройную ногу, а вторую вытянула вперёд.

На ней был серебристый импортный, явно недешёвый купальник, пепельные волосы схвачены в небрежный хвост. Она достала из сумки бутылку «Куяльника» – фирменной одесской минералки, пошарила там же в поисках открывашки. На её лице отразились недоумение (куда я могла её деть?) и досада (и как теперь открыть эту бутылку?)

Тут уж я понял, что настал мой звёздный час. Надо было действовать решительно и без промедления: я почти физически ощущал заинтересованные взгляды конкурентов, их готовность ринуться навстречу знакомству с прекрасной дамой. Она не просто выглядела красивой, она поражала ухоженностью, горделивой осанкой, каким-то особым шармом.

Однако рассуждать было некогда. Я очутился рядом, слегка склонился к девушке и вполне нейтрально спросил:

– Можно, я вам помогу её открыть?

– Можно, только если не зубами!

– Ну что вы, я же не дикарь какой-то! – в руке у меня уже была наготове моя знаменитая расчёска – твёрдая, металлическая, имеющая в ручке вырез, специально предназначенный для открывания бутылок. Сколько раз она выручала меня, да и всю нашу компанию, когда на пляже требовалось открыть пиво или газировку!

Гофрированная крышечка аккуратно снялась с горлышка, и я протянул бутылку с пузырящимся напитком красавице.

– Спасибо, классная у тебя расчёска! – она отпила несколько глотков, протянула бутылку мне, – Хочешь?

– Конечно, хочу! – кто бы на моём месте отказался?

– И тебе спасибо! – я тоже решил не церемониться.– Меня Сашей зовут.

– А я Лена, – она потянулась своим великолепным телом, искоса посмотрела на меня, словно приглашая полюбоваться, – как водичка, Саша?

– Не знаю, я еще не купался…

– Ну тогда пошли, искупаемся.

– Пошли! – я протянул Лене руку, помог подняться. Ладонь у неё была узкой, горячей и сильной. Мы прошли к воде, и заинтересованные ранее взгляды пляжных мужчин стали разочарованными и завистливыми.

Мы сплавали на волнорез, постояли на шершавой, тинистой поверхности, доплыли до буйков и повернули обратно. Девушка плавала отлично, иногда мне даже приходилось напрягаться, чтобы держаться рядом, не отставать – сказывался долгий перерыв в пляжных заплывах.