Александр Сорокин – Крафтер (страница 30)

«Громлей-Дэвидсон» взревел, срываясь с места так, что гравий под колёсами взметнулся фейерверком. Ветер выбил из головы остатки сонливости, но не смог смыть усталость — она висела тенью, как назойливая муха. Городские огни Севастополя мерцали вдали, словно россыпь украденных звёзд.

Спустя несколько минут я уже был в городе. Проезжая мимо площади Игнатия, я резко затормозил. На стене старинного здания с колоннами, напоминавшего замок из сказки, алела афиша:

«Театр 'Зеркало души». Вечерний спектакль: «Сны в летнюю ночь». Начало в 19:00.

Рядом висел портрет актрисы — женщина с лицом, словно высеченным из мрамора, и глазами, в которых тонули целые миры. Надпись гласила: «Людмила Вересова — Титания, королева фей».

— Театр… — пробормотал я, ощущая странное покалывание в груди. В моём мире такого не было — лишь бродячие труппы, разыгрывавшие похабные сценки на ярмарках. Но здесь…

Плюм, превратившись в крохотного дракончика, уселся на руль и фыркнул дымом в сторону афиши.

— Не нравится? — я ткнул его в брюшко. — А я пойду. Может, научишься ценить прекрасное.

Театр «Зеркало души» напоминал гигантский ларец, забытый древним магом. Готические шпили впивались в небо, словно пытаясь проткнуть саму ночь. У входа стояли две каменные гарпии — их крылья были сложены, а в пустых глазницах горели синие огоньки. Билетёрша в чёрном платье с кружевным воротником протянула мне программу. Бумага пахла полынью.

— Осталось последнее место. Первый ряд, номер семь, — сказала она, и её голос звучал так, будто доносился из-под земли. — С вас 100 рублей.

Я перевел деньги и прошел внутрь.

Нужный мне зал встретил меня гулом, напоминающим шум подземной реки. Хрустальные люстры, подвешенные к потолку в виде созвездий, мерцали тусклым светом. Бархатные кресла, вышитые серебряными нитями, тихо посрикпывали между собой, когда я прошёл к своему месту.

Рядом сидела старуха в вуали, от которой пахло ладаном и скорой смертью. Она повернула ко мне лицо, покрытое паутиной морщин:

— Вы новенький. Интересно, долго продержитесь?

— До конца спектакля, надеюсь, — ответил я, но она уже отвернулась, зашептавшись с мужчиной, сидящим рядом.

Занавес поднялся с шелестом крыльев гигантской бабочки. Сцена погрузилась в синеву лунного света. Титания вышла из тумана. Людмила Вересова. Её платье, сплетённое из серебряной паутины и звёздной пыли, переливалось тысячами оттенков. Голос — колокольчик, упавший в родниковую воду:

— «Спор, раздор, коварство — всё это бури в нашем летнем сне…»

Я замер. Это была не игра. Это была магия.

Шут, прыгавший за ней, оказался не человеком — его лицо менялось с каждым смехом: то юноша с ямочками, то старик с лысым черепом. Он швырял в зал шарики света, которые взрывались тихим смехом, оседая на плечах зрителей.

— «Любовь глазами дурака видит то, что является обманом!» — крикнул он, и фраза ударила меня в грудь, как забытое заклинание.

Оберон, король фей, появился в вихре осенних листьев. Его плащ был сшит из шкур загадочных зверей. Когда он произнёс: «Сердце — лучший компас в мире иллюзий», воздух сгустился, и я увидел… себя. Себя из прошлого: артефактора, швыряющего руны в лицо врагам, но теряющего что-то с каждой победой.

Во втором акте случилось необъяснимое. Когда Титания влюбилась в Сумеречного Принца, зал наполнился запахом роз. Актриса обняла возлюбленного.

— Это же… какая-то феерия, — прошептал я, чувствуя, как Плюм дрожит у меня в кармане.

Старуха рядом захихикала:

— Они всегда платят цену. Играющие в любовь всегда страдают.

На сцене зажглись звёзды — настоящие, вырванные из небесной вышивки. Одна упала в зал, прожгла бархат и застряла в полу, шипя. Никто не шелохнулся. Так было задумано.

Финал обрушился как гроза. Титания, Оберон, шуты и жертвы сплелись в танце, где каждый шаг был проклятием или благословением. Когда занавес упал, я сидел, вцепившись в подлокотники. Ладони были мокрыми, в ушах звенело.

— Система Станиславского, — прошептала старуха, исчезая в толпе. — Они не играют. Они проживают.

Духовные силы, истощённые порталами, наполнились вновь — но не магией, а чем-то иным. Горячим, живым, пульсирующим. Это был катарсис!

В гардеробе ко мне подошёл человек в изысканной и утонченной маске. Его голос звучал, будто сквозь слои воды:

— Вам понравилось?

— Это был не спектакль. Это… ритуал, — искренне сказал я, замечая, как тени под его маской шевелятся.

Он рассмеялся:

— Всё, что истинно, — ритуал. Завтра приходите на «Гамлета». Призрак обещает быть… очень убедительным.

На улице я долго смотрел на афишу. Идея родилась внезапно, как вспышка! Маска, усиливающая своего обладателя, катализатор магии и физических способностей. Но не простая — артефактная… Вот почему я всегда любил культурные мероприятия. Они не только питали душу силами, но и приносили вдохновение!

Плюм вылез из кармана, чихнул и показал мне язык.

— Не нравится? — я потрепал его по загривку. — Зато теперь я знаю, какой аксессуар смогу тебе сделать.

Но это позже. Сейчас я был просто зритель, а не творец. Мне захотелось промочить горло.

Кабинет Медведя напоминал логово спящего дракона. Алые шторы, сшитые из шёлка, выкраденного из императорских складов, поглощали свет, оставляя комнату в кроваво-багровых сумерках. На стене висел портрет самого хозяина: лицо, изрезанное шрамами, широкий подбородок, синие глаза, сломанный в нескольких местах нос. А под ним висела золотая табличка: «Пётр Медведев. Тот, кто задаёт вопросы». В углу стояло чучело грифона, пойманного в портальных дебрях, а на столе покоилась забитая окурками пепельница.

— Кто этот придурок, который защитил портного? — Медведь ударил кулаком по мраморной столешнице. Звук эхом разнёсся по комнате, а тени на стенах зашевелились.

Двое бандитов, сидевших на кожаном диване, ёрзали. Первый — Борщ, с вывихнутой рукой, хрипел, вытирая пот с лица, покрытого синюшными пятнами:

— Барон на чёртовом «Громлее». Ругался, как извозчик, а бил… — он сглотнул, поглядывая на портрет босса. — Будто десять чертей в нём сидели!

Второй, по кличке Клык, с синяком под глазом, похожим на созвездие, добавил:

— Даже Сеньку-Огнедышащего уложил! Тот перо из кармана вынул, а этот… этот… — он замолчал, увидев, как Медведь медленно поднимает руку.

Хозяин кабинета щёлкнул пальцами. Сигара в его зубах вспыхнула синим пламенем — слабый трюк пироманта-недоучки, но эффектный.

— «Этот»… — Пётр выпустил дымовое кольцо, которое превратилось в змею и обвило шею Клыка. — … устроил цирк в моём городе. И теперь вы, сопливые, приползли с пустыми руками?

Тень за спиной Медведя шевельнулась. Из неё выступила фигура в плаще с капюшоном. Это был Челюсть, правая рука авторитета. Его лицо скрывала железная маска.

— Вы должны были трясти портного, когда все посетители покинут его лавку. — прошипел Челюсть. — Неужели так трудно следовать инструкциям⁈ Теперь у нас появились репутационные издержки из-за ваших стараний. Придется исправлять.

Медведь встал, раздвигая плечи, как бревна.

— Барон, говорите? — он подошёл к аквариуму, где плавали золотые рыбки. — А фамилию его вы не узнали случайно?

— Нет, босс. Только запомнили печатку на родовом перстне. — морщась, ответил Борщ.

— Говори. — отправив щепотку корма в аквариум, буркнул Петр. Рыбки метнулись к поверхности, чтобы проглотить самые лучшие хлопья.

— Двуглавый орел, сжимающий магический кристалл.

— А вот это уже интересно. — Медведь повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый слабый огонёк — жалкие 10 % магического потенциала, но достаточные, чтобы раскалить цепочку на шее подчиненного докрасна. — Напомните ему, что в моём городе я — закон. Если он маг, устроим ему магию свинца. Если чёрт, пригласим в гости настоящих демонов.

Челюсть кивнул, и его тень поползла к двери.

— У него есть слабость, — добавил Петр, вдруг ухмыльнувшись. На стене за его спиной проступили подвешенные на гвоздиках перстни других слабых родов. — У всех есть. Найдите её. Или станете новым декором для моего кабинета.

Борщ и Клык переглянулись. Они знали, что Медведь не шутил. У него вообще не было чувства юмора.

— Мы… мы всё узнаем, шеф, — выдавил один из них, низко кланяясь.

Когда они вышли, Петр подошёл к окну. Внизу, в тумане, мерцал город — его шахматная доска. Он достал из сейфа чёрный кольт, подарок Караваева, и прошептал:

— Новый игрок появился… Пора стереть его с доски.

После спектакля меня потянуло в бар. Не из-за жажды виски — скорее, из желания проверить, осталось ли во мне что-то человеческое после часов, проведённых среди проклятых пергаментов. Питейное заведение с незамысловатым названием «Ёрш и бочка» встретило меня густым дымом, въедающимся в лёгкие, и запахом дешёвого виски, смешанным с водой. На пороге я замер, вдыхая этот коктейль. В театре пахло воском и гримом, здесь же — дракой и смехом.

«Контраст», — подумал я, ловя взгляды, полные агрессии. Эти лица напомнили мне простейших големов: пустые глаза, угловатые формы.

Плюм, притворившийся браслетом на моём запястье, дёрнулся. Его звенья чуть зашевелились. В углу, за стойкой, висело зеркало в раме.

— Виски. Со льдом, — бросил я бармену, человеку с лицом боксёра-пенсионера. Его левый глаз был мутным, правый — оценивающим.

Пока он наливал, я окинул взглядом зал: в углу дремал здоровенный лысый мужик в черной футболке, на месте его правой кисти торчал встроенный протез-клинок. У стены сидела девушка с темными волосами и делала себе расклад на картах. За бильярдным столом двое мужчин в кожаных куртках потягивали пивко.