Александр Соколовский – Неутомимые следопыты (страница 9)
— Какая же учительница?
— Пономарева!.. Ольга Александровна! — в один голос, словно сговорившись, гаркнули мы.
— Как же, как же, знаю такую. Превосходная женщина. Ну а доклад как? Готовитесь?
Мы оба разинули рты. С нашими поисками мы совершенно забыли о докладе.
— Ай-яй-яй, — осуждающе покачал головой Иван Николаевич. — Ведь договорились же…
— Да мы все подготовим, — торопливо принялся убеждать Женька. — И альбом еще сделаем…
— Какой альбом?
— О революционном прошлом нашего района.
— А ведь это отличная мысль, Вострецов! — воскликнул руководитель исторического кружка. — Ну, вот, и троллейбус ваш подошел. Желаю удачи во всех ваших начинаниях.
Всю дорогу до Овражной улицы мы с Женькой горячо обсуждали, каким должен быть тот альбом, который так неожиданно придумал мой неугомонный товарищ. Я настаивал, чтобы на его обложке развевалось алое знамя, символ революционных схваток у нас в районе. Женька не возражал. Но когда мы принялись обсуждать, как будет называться альбом, водитель объявил нашу остановку.
Первым у нас в списке значился какой-то Леонид Алексеевич Вольский. Против его фамилии стояла цифра «26». Это означало, что он живет в двадцать шестом доме. Ольга Александровна сказала, что не раз бывала у него дома. «Забавный старичок, — промолвила она с доброй улыбкой. — Он вам непременно должен понравиться». Но чем — не объяснила.
Вот и дом старинной постройки. Быстро отыскав дверь со множеством звонков, под одним из которых виднелась фамилия «Л. А. Вольский», Женька надавил кнопку.
— Сей-час, сей-час, — нараспев раздалось за дверью. — И-ду, и-ду…
Щелкнул замок, дверь распахнулась.
— Нам к Леониду Алексеевичу, — смело сказал Женька.
— Милости прошу, — отступив чуть в сторону и сделав приглашающий жест, объявил хозяин квартиры.
Вероятно, Вольский еще не причесывался, потому что седые пышные волосы топорщились у него во все стороны.
— Прошу располагаться, — произнес он, когда мы разделись и вошли в просторную комнату, казавшуюся тесноватой из-за обилия мебели. — И честно скажу: сгораю от любопытства узнать, чему я обязан посещением столь симпатичных юношей.
— Вы, наверно, артист, — не подумав, выпалил я.
— Увы, мой юный друг, все мы артисты в этой запутанной трагикомедии, называемой жизнью, — отозвался он, усаживаясь в старинное кресло. — Итак, осмелюсь спросить, чему обязан вашим столь ранним визитом?
Пока Женька объяснял, для чего мы пришли, я смог оглядеться получше. Все стены до самого потолка были увешаны картинами в золоченых и коричневых рамах. На них большей частью изображались ветхие лачуги и развалины. В углу, рядом с окном, стоял широкий письменный стол. На нем, распластав крылья, возвышалась большая деревянная птица на подставке. «Эге, — подумал я. — Так вот почему Ольга Александровна говорила о забавности Вольского».
Затем внимание мое привлекла груда монет. Чтобы лучше их разглядеть, я даже привстал с места, что, разумеется, не укрылось от острого взора Леонида Алексеевича.
— Что вас такое там заинтересовало, мой юный друг?
Я смутился и спросил, для чего на столе так много денег.
— Да ведь я нумизмат, — произнес Вольский. — Вот тут ваш товарищ произнес целую речь, и довольно горячую, о революционном прошлом нашей улицы. Ах вы, юные историки и исследователи времен и народов. — В его голосе я уловил нотки скрытой теплоты. — Да, и я тоже был молод. И я стремился создать свою Героическую симфонию или написать «Макбета», построить Эйфелеву башню и изобрести электрическую лампочку… Но миру неугодно было сделать меня своим избранником. Все мы лишь песчинки в космосе. Из ничего появились и в ничто уйдем.
Хотя мне было и не все понятно из того, что он говорил, но высказывался он очень красиво.
— Вещи! — поднимаясь во весь рост, воскликнул Леонид Алексеевич. — Вещи, вот что бессмертно. Что знали бы мы о египетском фараоне Хеопсе, если бы он не воздвиг свою знаменитую пирамиду? Кому был бы известен Фултон, если бы он не создал парового двигателя? Только вещи, переходя от поколения к поколению, оставляют память в людских сердцах.
Он говорил громко и торжественно, шевеля большими своими усами, насупив лохматые брови, поднимая вверх тонкий, словно школьная указка, длинный указательный палец.
— Ну-ка подойдите сюда, — подозвал он нас с Женькой. — Вы увидите, что такое настоящая историческая ценность.
Уставший от его необычайных речей, я вместе с Женькой подошел к столу. И тут, взглянув на груду мелочи, я увидел, что это не обычные пятаки или гривенники, а какие-то совсем незнакомые мне монеты.
Одни были с ноготь величиной, совсем крохотные, другие побольше. Некоторые аккуратно лежали в коробочках на красном сафьяне.
— Всю жизнь, с самого детства, я собираю монеты, — произнес Леонид Алексеевич, бережно придвигая к себе одну из коробочек. — Такой коллекции нет, пожалуй, ни у кого в Москве. И вот недавно мне удалось достать… — Он взглянул на нас так таинственно, будто собирался преподнести сюрприз. — Мне удалось достать…
Словно фокусник, он ловким движением раскрыл коробку, и я увидел на шелковой белой подушечке темный кружок величиною с двугривенный. Приглядевшись, на этом кружочке можно было рассмотреть изображение какого-то старика, сидящего на табуретке и опирающегося рукой на палку. На другой руке, вытянутой вперед, у него сидела птица.
— Знаете ли вы, что это такое? — торжественно спросил Леонид Алексеевич.
— Ясно что, — удивился Женька. — Монета.
— Да, да, — с непонятной мне грустью произнес чудаковатый хозяин. — Для вас это просто монета. А для меня — свидетельница величайших в мире событий, кровавых битв, хитроумных интриг… Она прожила на свете две тысячи триста лет! Да знаете ли вы, что это подлинная тетрадрахма Александра Македонского?
Историю Древней Греции мы учили в школе еще в прошлом году, в пятом классе.
— Смотрите, — с оживлением говорил Леонид Алексеевич, осторожно переворачивая монету пинцетом с одной стороны на другую. — Видите, здесь выбит профиль? До сих пор считалось, что это изображение головы Геракла, мифического героя Древней Греции. Но я убежден, что лицу Геракла неизвестный ювелир придал черты самого Александра!.. Ну что вы скажете? Интересное открытие?
Увлекшись, Леонид Алексеевич принялся показывать нам одну за другой монеты: динарий Юлия Цезаря, выпущенный в сорок четвертом году до нашей эры; громадную древнеримскую монету асс, такую тяжелую, что носить в кармане было, наверное, не очень-то удобно; малюсенький римский сестерций, рядом с великаном ассом казавшийся карликом, — на нем была изображена голова древнеримской богини Ромы… И о каждой монете Вольский рассказывал увлеченно, поглаживая их пальцами, сдувая с них пылинки. Наконец он притомился и, отойдя от стола, тяжело опустился в кресло.
— Вот, мои юные друзья, — устало произнес он, — какая у меня коллекция. И разве стоит тратить силы на бесполезные поиски какой-то там воительницы?.. Что значит людская суета по сравнению с молчаливым величием этих древних реликвий?
— А мы и не тратим на бесполезные поиски, — хмуро отозвался Вострецов. — Может, про ту, как вы говорите, воительницу, подробно узнать, так ее профиль тоже на монете нужно чеканить… — Он помолчал и добавил неуверенно: — Вы бы лучше вспомнили, а? Ведь она на одной улице с вами жила… Ольгой ее звали…
— Нет, друг мой, — прикрыв веки, утомленно покачал головой Леонид Алексеевич. — Не помню. Да и вообще не верю, чтобы на нашей улице мог жить хоть один человек, чье имя представляло бы хоть какой-нибудь интерес для истории.
— Как же не мог? Вы просто не знаете, а говорите. Вы, наверное, и в Историко-революционный музей «Красная Пресня» никогда не ходили!..
От возмущения Женька раскраснелся и стал махать руками, шмыгать носом. Я изо всех сил толкал его под стулом ногой. Но тут старый хозяин комнаты внезапно поднял руку.
— Постой, постой. В каком году, ты сказал, ее судили?
— В девятьсот седьмом.
— Девятьсот седьмой… девятьсот седьмой… — Вольский потер лоб пальцами, словно силясь что-то припомнить. — Мне тогда было десять лет… Я учился в третьем классе гимназии… Ба! — он вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Маленькая Докторша!
— Докторша? — в недоумении переспросили мы. — Какая докторша?
— Ну, конечно! Маленькая Докторша. Так мы ее называли.
Сколько прошло времени? Час, два… Может быть, больше? Мы сидели, боясь пропустить хоть слово из того, что рассказывал нам Леонид Алексеевич. Он теперь не казался мне чудаковатым. Все, что он рассказывал, было просто к понятно, как хорошая книга, от которой нельзя оторваться…
Я отлично представлял себе то время… Неспокойная была осень. Вокруг носятся тревожные слухи. Слова «бунт», «восстание», «стачка» на все лады повторяли и полицейский чиновник, который приносил Лёниному отцу — чиновнику судебной палаты — папки с делами, и бородатый, звероватого вида дворник Куприян, и кухарка Ариша. Социалисты готовили нападение на самого царя, твердили они.
Как-то дворник Куприян, злобно ворча, принес в дом лист бумаги с оторванными углами. Он снял его с ворот дома, где жили Вольские. В том листке было сказано, что рабочие с оружием в руках должны защищать свои права, на которые посягают царь и его министры. А еще в нем говорилось, что царские генералы гонят на войну с Японией тысячи рабочих и крестьянских сыновей и что гибнут они из-за глупости этих самых генералов и что богачи — хозяева заводов и фабрик — еще больше наживаются и богатеют на военных заказах…