Александр Соколовский – Дом на улице Овражной (страница 31)

— Знаю.

Женька снова порылся среди бумажек.

— Эх, еще бы картинку про русско-японскую войну раздобыть! Царь когда эту войну затеял, рабочие все возмутились и решили: революцию надо поскорее начинать.

Сколько мы ни искали в журналах, нужной нам картинки о русско-японской войне найти не могли.

— Ничего, — подумав, успокоил меня Женька. — Я попрошу у Ивана Николаевича, когда он из командировки приедет. А для картинки мы в альбоме пустое место оставим. Он, смотри, что мне дал!

На открытке, которую показал Женька, был изображен военный корабль с башнями и пушками. Он несся по синему морю, рассекая волны. На одной мачте развевался красный флаг.

— Броненосец «Потемкин», — сказал Женька.

— Ну, это я знаю! Это мы еще в четвертом классе учили! На нем матросы восстание подняли из-за того, что их гнилым мясом кормили. Всех офицеров побросали за борт…

Очень довольный своими знаниями, я гордо посмотрел на Женьку. Но он в ответ фыркнул.

— Здорово ты учил, Серега. Из-за гнилого мяса никто восстания поднимать не будет. «Потемкин» стоял в море, недалеко от Одессы. А в Одессе бастовали рабочие. Они позвали на помощь матросов. А офицеры не хотели, чтобы матросы рабочим помогали. Понял? Гнилое мясо только так, для повода было. Эх, ты! Перестал в кружок ходить, а Иван Николаевич нам рассказывал про это очень подробно.

Я молчал, пристыженный. А потом спросил:

— Женька! А для чего нам это надо — «Потемкин»? Ведь он по Черному морю плавал. А у нас тема — Овражная улица.

— Это, Серега, я и сам не знаю, — признался Женька. — Иван Николаевич сказал: революция по всей России началась. В разных городах. Так и надо показать в альбоме. И про Девятое января найти картинку, когда царь приказал в мирную демонстрацию стрелять, и про Октябрьскую стачку, когда два миллиона рабочих бастовало!.. А лучше бы, конечно, сразу про Овражную. Вот мне Иван Николаевич специально фотокарточку дал. Узнаешь?

— Узнаю. Это дом, где рабочий кружок занимался. Такая в музее висит.

— Он и достал в музее. А вот еще одна!

На мутной, не очень четкой карточке я увидел нагроможденные бочки, мешки, поваленный фонарный столб, вывеску со старинной надписью: «Бакалейные товары Битюгова».

— Это очень редкая фотография, — сказал Женька. — Баррикада на Овражной улице. Ну, конечно, это копия. Настоящая-то в музее хранится, в фондах.

— Женька, — проговорил я, разглядывая карточку. — Может, это как раз та баррикада, на которой Ольга сражалась!

— Может, и та, — отозвался Женька и нахмурился. — Ладно, хватит зря болтать, — вдруг неизвестно отчего рассердился он. — Давай-ка дальше будем клеить!

В субботу я вернулся домой только часам к десяти. Но мать меня не ругала, потому что она знала, что мы сидим у Женьки, делаем альбом и готовимся к докладу. Где живет Женька, я ей сказал. На всякий случай. Чтобы знала, в каком месте меня искать, если что-нибудь случится.

— Тут тебя спрашивали, — встретила она меня, оторвавшись от швейной машины.

— Кто?

— Мальчишки какие-то. Сказали, из твоего класса. Да не верится что-то. Один длинный такой, глаза хитрые, зеленые. А второй поменьше, рыжий, губастый. Им, видать, пора уж в восьмой. Не иначе, как второгодники. Я им и не сказала, где ты. Не водился бы ты с такими, Сергей. Вот то ли дело Леша Веревкин. Да и Женька твой лучше.

Сердце у меня отчаянно запрыгало. Конечно, это приходили Колька Поскакалов и Петька Чурбаков! Значит, их не забрали в милицию? А может быть, забрали, да отпустили? Может быть, они уже знают, что мы вчера ходили к начальнику, и пришли, чтобы мне отомстить?!

Тревога, громадная, словно грозовая туча, нависла надо мной. И спал я в ту ночь беспокойно, и снились мне то Петька Чурбаков, то Колька Поскакалов, то мрачный Цыпленочкин, который орал на меня и топал ногами. Но в воскресенье, на другой день, произошли такие события, что я забыл и о Кольке и о всей его компании.

Утром, придя к Женьке, я поделился с ним своими опасениями.

— Да что ты боишься! — воскликнул он. — Дурья голова! Если сам начальник милиции велел тебе никому не рассказывать, то от кого могут Колька с Петькой узнать?

Пожалуй, Женька был прав. Но на сердце у меня все-таки было неспокойно. Мы трудились над альбомом, потом взялись писать доклад, а я вздрагивал от каждого звонка, от каждого стука, от шагов в коридоре.

К обеду мы здорово устали и решили отдохнуть. Женькина мама, Антонина Павловна, худенькая подвижная женщина, сказала, что пора обедать. И вдруг в прихожей раздался звонок. Один… Другой… К Вострецовым!..

— Женька! — взмолился я, увидев, что он кинулся к двери открывать. — Если это они пришли, то скажи, что меня тут нету, ладно?

— Ладно, — кивнул Женька.

Я замер, прислушиваясь к шуму в прихожей. Вот щелкнул замок, вот раздались чьи-то приглушенные голоса…

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату влетел взволнованный с вытаращенными глазами Женька. За ним, запыхавшись, видно от быстрого бега, вбежала Володина сестра Светланка.

— Серега, живей! — закричал Женька. — Приехал!.. Бежим!.. Пообедаем после!..

Он сорвал с вешалки и кинул мне пальто. Одеваясь, я никак не мог понять, кто приехал и почему понадобилось так мгновенно срываться и мчаться куда-то, когда хочется есть.

Не прошло и двух минут, как мы уже неслись к Пушкинской улице, в центр.

По дороге Светланка, как могла, объяснила, в чем дело. Наверно, она начала рассказывать Женьке еще там, на пороге, когда прибежала к нему, потому что сейчас как будто собралась продолжать прерванный рассказ.

— Ну вот… Значит, он говорит…

— Ты сначала, с самого начала расскажи, — перебил ее Женька. — Пусть Серега тоже послушает.

Оказалось, что сегодня утром в дом к Волковым кто-то постучал. Светланка отперла дверь и увидела старого высокого человека, который попросил разрешения войти. Долго он стоял в прихожей, молча, словно что-то вспоминая. Потом вздохнул и только тогда, спохватившись, объяснил вышедшим к нему отцу, матери, ей и Володе, что зовут его Виктор Захарович Коростелев.

— Понимаешь, Серега! — кричал Женька, прибавляя ходу, хотя мы и так бежали как угорелые. — Понимаешь? Это он и есть! Старый большевик, про которого я письмо в адресный стол посылал! Ну, рассказывай дальше, рассказывай, Светланка!

— Ну вот… — продолжала Володина сестра. — Он как сказал, что прожил в этом доме сорок лет и еще дрался на этой улице во время восстания на баррикадах в 1905 году, так я про вас и вспомнила. И Володя вспомнил… Он и рассказал ему, что вы приходили, искали какую-то учительницу Ольгу… Он думал, думал, а потом говорит: «Знаю, — говорит, — о ком они спрашивали. Пусть, — говорит, — зайдут ко мне в гостиницу, в триста семьдесят пятый номер!» Володя меня сразу к вам послал. А я не знаю, куда идти. Хорошо, фамилию Кулагин запомнила. Мой папа, Сережа, твоего отца, оказывается, знает. Он на завод позвонил. Там ему адрес сказали. Я домой к тебе прибегаю, а тебя нет. Спасибо, мама твоя мне сказала, куда надо идти…

— Понимаешь, Серега! — в волнении твердил Женька. — Это ведь он сам, Коростелев!.. А мне ответ прислали, что в Москве не проживает!..

— Он говорил, что лет пять назад с дочкой в Ленинград переехал! — сказала Светланка. — А у нас в городе проездом.

— Проездом! — закричал Женька и припустил с такой скоростью, что и я и Светланка сразу от него отстали.

Глава двадцать вторая

В вестибюль гостиницы мы ворвались как на пожар.

— Это куда же вы торопитесь, молодые люди? — сурово спросил швейцар — тот самый, у которого я спрашивал, как пройти к Никифору Витольдовичу.

— Нам в триста семьдесят пятый номер, к Коростелеву! — задыхаясь, крикнул Женька.

— Нельзя, — помотал головой швейцар. — Там старый человек живет, заслуженный. Нечего вам его беспокоить. Знаю я вас, небось в школу куда-нето пришли звать. Мало ему беспокойства на свете было. Еще по школам ходить!.. Не пущу.

— Да мы не приглашать, — попытался объяснить Женька. — У нас дело…

— Сказал, не пущу, и не просите, — уперся швейцар.

И тут меня осенило.

— А к Никифору Витольдовичу можно пройти? — тихо спросил я. — В двести тридцать шестой номер?

— Куда? — переспросил швейцар и насторожился.

— В двести тридцать шестой. Вы меня уже пускали.

— В двести тридцать шестой, пожалуйста… — неизвестно отчего запинаясь, пробормотал швейцар. — Все пойдете?

— Все! — смело крикнул я.

На втором этаже Женька дернул меня за рукав.

— Ты что, Серега? Зачем мы к твоему Никифору пойдем?

Я засмеялся:

— Это же хитрость! Надо ведь нам было проскочить! Бежим на третий!

Мы с топотом мчались по длинному коридору. Справа и слева мелькали двери. Вот и цифра триста семьдесят пять. Отдышавшись немного, Женька первый постучал.

— Да, войдите! — раздался голос.

— Пошли, — кивнул Женька и толкнул дверь.