Она кивнула.
– А где твой галстук? – обеспокоился мужчина.
Мальчик понял своё бесправие в этом доме и опустил глаза:
– Я ещё не пионер. Я просто самый длинный в классе.
– Самый высокий! – ревниво поправила мама.
– Ничего, ты всё равно будешь пионером, – веско сказал мужчина. – А пока…
Он привёл их с мамой куда-то, откуда-то принёс большой и пышный галстук из алого шёлка, к нему – металлический зажим с пятью поленьями и тремя языками огня и украсил ими маленького чтеца.
Только после этого попросил:
– Почитай мне, пожалуйста. Громко и выразительно, как полагается на сцене!
Алёша никогда не был на сцене, но про «громко и выразительно» слышал от воспитателей в детсаду. Он стал читать. Его прервали, похвалили и вывели на сцену. Это случилось так быстро, что он не успел испугаться.
Читал гладко, звонко. Произнёс последние слова: «Да будь на то не Божья воля, не отдали б Москвы!» Из темноты зала захлопали, закричали сотни голосов. Сцена показалась огромной, уходить по ней было долго. И он побежал. Это вызвало новый всплеск восторгов.
– Иди, поклонись! – подталкивали его за кулисами. – Тебе же аплодируют!
Он ответил:
– А я не умею…
Так и не пошёл кланяться. Всё равно его благодарили, дали коробку конфет «На-ка, выкуси!», но галстук и зажим забрали» («Русская рулетка на Ладоге»).
После истории с защитой прихожан православного храма Татьяна Константиновна ушла из адвокатуры навсегда и стала юрисконсультом. Работать она стала в Смольном, где находился ленинградский облисполком. Но и там ей пришлось пережить тревожные и опасные события:
«На дворе – тридцать седьмой год. Алёше – всего лишь шесть лет.
В тот морозный день в детсаду с порога объявили очередной карантин. Опоздания на работу в годы расцвета сталинской диктатуры стоили дорого, от вылета с работы до лишения свободы. В дни неожиданных карантинов Татьяна брала сына с собой в Смольный. Она была тогда юрисконсультом облисполкома.
Попоив мальчика тёплым молоком с ватрушкой, она надела поверх его красного лыжного костюма коричневое зимнее пальтишко с котиковым воротником, такую же шапку, крепко повязала шарфиком шею, отдала санки и отправила кататься в парк. Каково же было её недоумение, когда весёлая сотрудница, к тому же самая опасная сплетница и стукачка в аппарате облсовета, вбежала в её крохотный кабинет, задрав глаза к небу и растопырив пальцы.
– Ну парень у тебя! Ну авантюрист!.. Представляешь: разгуливает по макету Ленинграда, как Гулливер по Лилипутии. А кругом стоит партийное и советское руководство города и старается делать вид, что ничего не замечает. Пока всё это ужасно смешно, но ведь…
Татьяна, не дослушав, бросилась в сторону зала, который отвели под выставку проектов реконструкции Ленинграда, с огромным макетом города в центре. В связи с этой реконструкцией она уже получила неприятности, которых и без детских глупостей более чем хватало.
Неделю назад ей предложили подготовить к согласованию проект документа о добровольной передаче организациями и предприятиями части своих культфондов на нужды реконструкции. На слово «добровольно» можно было пожать плечами и промолчать. Кто не знал, что такое сверху спущенный призыв к добровольности! Но расходование бюджетных средств не по назначению, да ещё с передачей в другие руки, вопиюще противоречило закону. Она сказала, что такой документ юридической оценки не выдерживает. В тот же день её вызвали к председателю облисполкома. Это был редкостно тупой и грубый тип. Он долго орал на неё, не тратясь на аргументы. Затем устал и отвязался. Но атмосфера сгустилась. Оставалось гадать, в каких масштабах разразится гроза…
Её вызвали к громовержцу питерского Олимпа – Андрею Александровичу Жданову. Разговор с вождём из ближайшего окружения самого Сталина был кратким, но с холодящим душу шлейфом. Он не хамил. Просто не сводил с беспартийной совслужащей ледяного взгляда.
– Почему вы пошли против воли трудящихся города?
– Я только разъясняю законы – это мой долг.
– Но если люди готовы потратить средства на хорошее дело? По-вашему, лучше швырнуть их на загородные вылазки с попойками?
– Пусть выделяют не на коллективные выпивки, а на культпоходы в театры. Закон о трате бюджетных средств один для всех и каждого.
– И что вы можете предложить? Какой выход?
С трудом удерживаясь на тонкой грани между официальным тоном и холодной дерзостью, она ответила:
– Товарищ Жданов, вы – заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР. В ваших силах создать новый закон или хотя бы дополнение к нему. Всё прочее подсудно.
– Я вас понял, – он стал глядеть в сторону. – Пока идите на рабочее место…
Это «пока» скальпелем врезалось в её сознание. И вот теперь собственный ребёнок создаёт однозначную ситуацию…
В правительственном выставочном зале всё оказалось так, как ей донесли: товарищ Жданов и большая группа ответственных работников толпились статистами у огромного макета, на котором солировал её ребёнок: перешагивая через крыши домов, он едва не сшиб купол Исаакия. В красном лыжном костюме мальчик выглядел единственным ярким пятном на всём пространстве зала.
– Немедленно выходи оттуда! – громким шёпотом позвала она. – Выходи! Ты уже натворил на месяц без мороженого. Не выйдешь – останешься два месяца без кино…
Алёша удивлённо обратился к Жданову:
– Это правда? А за что?
– Тут какое-то недоразумение. Мы разберёмся, не волнуйся.
– Но мама-то волнуется!
Маму попросили не торопиться с выводами и дождаться конца совещания.
Конец совещания наступил минут через десять. Жданов подозвал Алёшу, спросил, во всём ли тот разобрался и нашёл ли на макете свой дом. Мальчик ответил утвердительно.
– Как он сюда попал? – осторожно спросила Татьяна.
– В поощрение за то, что не растерялся перед подозрительными типами… Я думаю, он вам всё расскажет.
Она мало что поняла, но Жданов и Алёша обменялись рукопожатиями – это несколько успокаивало…
Вечером отец и мать слушали повествование сына.
Он, как ему и полагалось, разгонял перед собой санки, прыгал на них и ехал, подгоняя ногой, как на самокате. В Смольнинском парке было просторно и малолюдно.
– А это что за монах в красных штанах? – раздался голос за его спиной. Он обернулся – за ним стояли трое. Особо пристально, усмехаясь, глядел один. Алёша понял, что оскорбительный вопрос исходил от него.
– Сам монах, – огрызнулся он, – а моя мама юристом в Смольном работает.
– Мы тоже там работаем, – продолжал обидчик.
– А я почём знаю? Может, вы шпионы.
– Можем предъявить удостоверения.
Мальчику стыдно было признаться, что он совсем неграмотный. Пришлось гордо отвернуться.
– Ладно, не злись. Пойдём с нами – сам убедишься. Заодно совершишь прогулку по всему Ленинграду.
– Меня не пустят!
– На ту прогулку требуются только наши разрешения. Мама будет довольна, хотя она у тебя очень строгая женщина.
Дальше всё ей было известно…
Отец хохотал, подбрасывал мальчишку под потолок и спрашивал:
– Ты что же, никогда не видел портреты товарища Жданова?..
Оказалось, что даже на стене комнаты старшей группы его детского сада висела фотография Андрея Александровича. Но разве хватит внимания на всё, что навешано и написано на стенах?..
Страсти улеглись, и муж негромко сказал Татьяне:
– Похоже, что наш ферт отвёл от тебя барский гнев…» («Ночь над бездной».)
Семейная фотография. Т.К. Кравцова, Саша Кравцов, М.И. Кравцов
Михаил Иосифович дружил со многими актёрами театра и кино, знал их лично. Однажды перед войной где-то в 1939 году народный артист Юрий Михайлович Юрьев, сыгравший капитана Гранта в фильме «Дети Капитана Гранта» повстречался с ним на улице. Увидев маленького Сашу, сказал:
– Это ваше сокровище?
Саше не понравился ироничный тон актёра, он спрятался за отца. Когда Юрьев ушёл, Михаил Иосифович спросил сына:
– Чего тебе не понравился Юрий Михайлович?
