Александр Снегирев – Призрачная дорога (страница 55)
– Ой, что это?! – воскликнула она гнусаво, зажав нос.
Ужас какой-то, чужой в собственном доме! С этой Кисонькиной перепланировкой не знаешь, за какой дверью на что напорешься. Как можно более непринуждённо я стал подниматься на чердак.
Ступенька, вторая… к чёрту самообладание: три прыжка – и я наверху.
Вслед – собачий лай и детский смех.
Заливистый.
Я тронул очередную дверь.
Неуверенно.
Приоткрыл.
Шире.
Вроде никого.
Никто не лыбится и не пердит.
Вошёл, стою, перевожу дух.
Как такое могло произойти?
У меня провалы в памяти?
Ранний Альцгеймер?
Видимо, я просто забыл одеться в угаре подготовки к приходу гостей. Сначала никто не обратил внимания, а во время грозы всё проявилось…
Кисонька, богиня, старухи, сиротка, плотник, дочь и Цыпочка… все видели.
Стыдоба.
Я прислонился к столбу, переводя дух.
Чердак похож на трюм перевёрнутого парусника. Везли меня в трюме, словно раба, потом налетела буря, корабль потерпел крушение, и теперь я в западне.
Со стороны кровати донеслось сопение.
Я подошёл ближе.
На полу сковородка.
Та самая, на которой богиня жарила страшно вспомнить что.
Сковородка почти пуста, только один прилипший кусочек.
Нахватавшись у оппонирующих нам опекунов новых слов, сиротка особенно удивила одним выражением.
Грубым и одновременно трогательным.
Когда она злилась, то сжимала кулачки и кричала: «Срать, срать, срать!»
Срать, срать, срать.
Толстые пальцы ног, торчащие из-под одеяла, шевельнулись.
Накрытая до половины бороды голова всхрапнула.
Я согнул ноги в коленях, руки вытянул вперёд для равновесия.
Разогнул, встал в полный рост.
Мало того, что он умудрился снова проникнуть в дом, так ещё и съел изжаренное для кошек собственное сердце.
Я поднял сковородку. Взвесил в руке. Тяжёленькая, опыт уже есть.
Снова согнул ноги.
Снова разогнул.
Приседаю, сковородку держу на отлёте для равновесия.
Сердце для кошек, сердце для кошек.
А где, собственно, кошки?
Где те самые, принадлежащие богине кошки, скрашивающие её одиночество, благородно позволяющие заботиться о себе?
Где эти пушистые аллергенные существа? Почему я их до сих пор ни разу не видел?
Почему?
Присел – встал, присел – встал.
Потому что их нет.
Никаких кошек нет в природе.
Одни разговоры.
И такие убедительные, что у меня даже насморк.
Кошек нет, а этот есть.
Бородатый лазутчик.
Может, повторить?
Прямо под деревцем и зарою.
Лежи, милый, далёко.
Лежи, милый, глубо́ко.
Встал, присел.
Присел, встал.
Сковородка в вытянутой руке.
Hа стуле паспорт.
Присев ещё раз, отставил сковородку, взял паспорт.
Из паспорта выпала фотография девушки.
Фотография старая, девушка смотрит в сторону.
Мечтательный взгляд, как будто её сковородкой треснули.
С обратной стороны подпись: «Мама. Фото на памятник».
Я заполняю эти страницы то ровным, то скачущим почерком, иронизирую над прошлым, даже подвергаю его сомнению, а при этом думаю о будущем. Думаю, как моё сочинение встретит редактор, как оценят критики.
Меня упрекнут в пренебрежении адекватной композицией, вменят в вину то, что вывалил на читателей целый ворох обрезков своего лоскутного мышления. Настриг чего попало неровными кусками, набросал обрывков на манер салата.