Александр Снегирев – Как мы бомбили Америку (страница 32)

Прошло еще пять минут. Я обратил внимание, что толпа туристов почему-то редеет. Неужели и они струхнули?

– Может, поедем выпьем, а? – неожиданно предложил Бельмондо. – Чего тут торчать, детские байки.

– Да, поехали, а то холодно, – с радостью подхватили мы с Юккой.

Бельмондо завел мотор без одной минуты полночь. Я обернулся. Туристов совсем не осталось. Только в одной из машин, стоящей напротив, сидела девушка. Это была Лица.

Бар

Я кивнул. В баре, переполненном веселыми студентами, стоял дикий гам. Пьяные парни и девицы хохотали во все горло, обнимались, целовались и ласкали друг друга у нас перед носом. Мы были словно монахи, перед которыми разыгрываются сцены дьявольских искушений. Мы были слишком измождены для флирта.

– Если бы вы знали, парни, как здорово, что вы приехали! – расчувствовался Бельмондо.

– Ладно тебе, не преувеличивай.

– Вы напомнили мне молодость. Я ведь был таким же, как вы. И мне рюмку принесите! – крикнул Бельмондо официанту. – Поведу осторожно.

Мы чокнулись, выпили.

– Вы единственные, кому я могу рассказать про мотоцикл. Никто ведь меня не слушает, сына у меня нет… во второй раз Марианна сделала аборт… Эй, парни, чего застыли, как истуканы?! Смотрите, вон та блондинка стреляет глазками. Учитесь! – Бельмондо развязным шагом направился к блондинке.

– Сейчас он ее снимет, – грустно сказал Юкка. – А мы так и будем дрочить.

Тем временем Бельмондо принялся охмурять намеченную красотку. Блондинка улыбалась. Бельмондо кивал в нашу сторону. Блондинка рассмеялась.

– Про нас говорят.

– Ага.

Бельмондо совсем развеселил блондинку и положил ей руку на бедро. Блондинка его руку со своего бедра сняла. Бельмондо повторил маневр. Блондинка толкнула его. Бельмондо схватил ее за локоть.

– Отвали, старикашка! – донеслось до нас сквозь гам.

Стоящие рядом обернулись.

– Эй, мужик, убери лапы от девочки!

Стиснув зубы, Бельмондо вернулся за столик. К блондинке подошел какой-то крепыш. Они вместе смотрели на нашу троицу и смеялись. Блондинка показывала на Бельмондо пальцем.

– Пошли отсюда, – Бельмондо вышел из бара.

Мы расплатились и последовали за ним. Он стоял рядом со своим «Крайслером» на заднем дворе и молча трясся.

– Я уже лет пятнадцать ни к кому не прикасался и тут решил… старый дурак!

– Ладно тебе, – попытались мы его успокоить. – Велика беда. Куча баб была бы не прочь с тобой поразвлечься.

– Чушь! Чушь! – Бельмондо оттолкнул мою руку. – Я стар, я болен! Я всю жизнь просидел в клетке! А теперь какая-то девка обзывает меня старикашкой!

– Не парься. Поехали спать.

– Не смейте меня успокаивать! Я ваш босс! У меня американ-экспресс голд! – Бельмондо принялся рыться в карманах так, будто у него сердечный приступ и срочно надо найти валидол. Наконец он выхватил портмоне и предъявил пластиковую карточку желтого цвета и несколько скомканных банкнот.

Вскоре он сник, как бы увидев со стороны нелепость своей выходки и устыдившись ее.

– Я старый козел… Правильно, что она меня отшила… Если бы к моей Лице приставал такой старпер, я бы выбил дерьмо из грязного старикашки! Слышишь, ублюдок! Я выбью из тебя дерьмо!!!

Огонь

Вскоре после Дня труда туристов словно языком слизало. На асфальте появились желтые листья. Воздух стал суше и прохладнее. Мы лениво домывали опустевшие комнаты. В ресторане воцарилась тишина. Казалось, сама жизнь намекала на наш скорый отъезд. Даже очередная Юккина тряпка для протирки сантехники походила на привычные русские тряпки, которые в предыдущей жизни являлись предметами одежды или нижнего белья. Юкка сам не знал, как эту тряпку, напоминающую бабушкины панталоны и мужскую рубашку одновременно, занесло в буржуазный мир губок и щеток. Мы сочли появление тряпки знаком свыше.

Было раннее утро. В дверь постучали.

– Почта!

Мистер Тод все-таки прислал нам чеки из гольф-клуба.

Тут же позвонил Лаки:

– Ребята, последняя комната освободилась, уберитесь там.

– Какой номер?

– Триста семь.

Войдя в комнату триста семь, мы удивились. Везде царила неправдоподобная чистота. Казалось, здесь никто никогда не жил. Унитаз сверкал, полотенца пахли стиральным порошком, кровати были застелены, а на обеих подушках лежало по пятидолларовой бумажке. В холодильнике запотели две бутылки «Микелоба».

– Неплохо.

Делать оказалось нечего.

– Может, телик посмотрим? – предложил Юкка. – А то, если мы скажем Лаки, что тут все чики-пики, он нас припашет что-нибудь делать, а сил уже нет.

Мы включили старый телевизор и развалились на кровати с пивом. Почему-то показывали небоскребы-близнецы. Один из них горел.

– Что за хрень?

– Кино какое-то, – я отхлебнул пива.

– Какое кино! Видно же, что не кино!

– А что это тогда?

– Написано – «прямой эфир»!

Юкка крутанул ручку громкости. В комнату ворвались слова комментатора. «Пожар… Взрыв… Причины неизвестны». Одна из башен, точно рукав мехом, была оторочена черной с огненными языками клубящейся опушкой. Густо-сажевый пушистый хвост тянулся далеко вправо по синему безмятежному небу.

– Это что, война?! Что случилось?! – я вскочил с кровати, снова сел и снова вскочил.

– Да нет, какая война, не может быть…

Тут на экране появилось что-то блестящее. Оно точно, скользнув по дуге, рассекло второго «близнеца». Воздух содрогнулся. Черно-огненные клубы вспузырились вверх по стенам.

Мы прилипли к экрану.

Мы видели, как мужчины в черных брюках, белых рубашках и начищенных туфлях бросались из окон с дверцами от шкафов, надеясь благополучно спланировать на землю. Мы видели, как в воздухе кувыркались женщины в деловых костюмах и воздушные потоки неприлично задирали им юбки. Завидев очередное летящее тело, оператор фокусировал объектив на отчаянных смельчаках, а комментатор сопровождал их полеты возгласами, очень похожими на те, что кричат болельщики на соревнованиях по прыжкам с трамплина. Один бедняга, видимо, прижатый огнем к окнам, пытался ползти вниз по стене…

Журналисты обменивались в прямом эфире впечатлениями: «Ты это видел?! А ты это видел!» Вдруг одна башня, та, что уже горела, когда мы включили телевизор, выбросив тучу пыли, осела, ушла под землю, словно ракета, запущенная не в космос, а к центру планеты. Картинка замелькала: асфальт, бегущие ноги, ругань – оператор сматывался, но режиссер переключился на другую камеру, стоящую на безопасном расстоянии. Желто-серые клубы пыли вобрали людей, дома, машины. Пыль на время стерла с карты великий полуостров Манхэттен. Следом за первой башней под землей скрылась вторая. Мы не могли говорить. Юкка твердил только одно слово:

– Круто!

– Чего тут крутого?!

– Круто вот так вдруг умереть! Сразу никому ничего не должен! Если бы я погиб, не пришлось бы париться о деньгах, о маминых зубах… Я стал бы абсолютно свободным…

Я вспомнил смотровую площадку, ирландца Шона, смешных черных детей с воспитательницей, холеных дамочек… Я видел их всех, обезумевших от страха, сгорающих заживо на наших глазах, залитых самолетным топливом, плавящимся металлом, прыгающих в окна… Для Юкки это была свобода, для кого-то – победа.

Мы смотрели на гибнущие небоскребы и видели самих себя. На наших глазах умирала часть мира, которому мы принадлежали, умирала часть нас.

В «Вестминстере» царило оживление. Все обсуждали последние новости.

– Это теракт, я вам точно говорю! – утверждала Олимпия. – Японские камикадзе отомстили за Хиросиму.

– Какие камикадзе, это сионистский заговор! Я слышал, что все евреи заранее вышли из небоскребов! – спорил Лаки.

– Ты совсем свихнулся вместе со своими дружками реднеками, братец! – съязвила Марианна.

– Как бы на нас не напали, – опасалась Олимпия.