Александр Смирнов – Русская идея. Бороться с мировым злом (страница 3)

«Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле, и кричит: „Non possumus!“ [Не можем! Лат.] По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нем всё подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор всё так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму? Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм прежде всего с них самих начался: могли ли они веровать себе сами? Он укрепился из отвращения к ним; он порождение их лжи и бессилия духовного!» [2]

«Католичество римское даже хуже самого атеизма, таково мое мнение! Да! таково мое мнение! Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! Это мое личное и давнишнее убеждение, и оно меня самого измучило…» [3]

В цитате, приведенной ниже, мы снова видим отсыл к фразе немецкого «железного канцлера» об объединении через насилие – «железо и кровь».

«Ведь и социализм – порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! «Не смей веровать в Бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности <….> И не думайте, чтобы это было все так невинно и бесстрашно для нас; о, нам нужен отпор, и скорый, скорый! Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали! Не рабски попадаясь на крючок иезуитам, а нашу русскую цивилизацию им неся…» [4]

Герой Достоевского говорит о социализме, который, по его мнению, хоть и является порождением жажды духовной и отчаяния, зиждется на вере в действенную силу насилия, и в этом сходен с немецким национализмом. В период написания романа (1867–1869 гг.) Достоевский смотрит на европейский социализм как на гибельный путь, от которого Россия может спасти Европу. В последнем романе великого писателя слышны уже другие нотки: как будто бы у писателя меняется взгляд на социализм, а вернее, проскальзывает мысль о возможности облагородить его христианской духовностью, впрочем, это прозвучит лишь намеком. Подробнее рассмотрим это в следующей главе.

Вдумчивому и внимательному читателю становится понятно, что для Достоевского Западная идея – в самом широком понимании – связана с языческой Римской империей. Именно языческий Рим как центр силы и власти стал для Запада потерянным идеалом, который Запад стремится воссоздать в той или иной форме. И даже католичество несет на себе отпечаток этой мечты, этого Западного идеала.

По сути своей Западная идея – есть стремление к всемирной власти. В XIX веке эта мысль прозвучала в Германии, а в XX веке о национальной исключительности и своем «праве» контролировать весь мир говорят англосаксонские идеологи США.

Западный мир влюблен в языческий Рим, ставший олицетворением силы, закона, порядка и власти над окружающими народами. Не забудем, что в языческом Риме все жители делились на «сорта»: патрициев, плебеев, римских граждан, латинян, перегринов (неграждан), дедитициев (бесправных) и рабов.

Западная идея понятна, но она органически неприемлема русскому человеку, ищущему духовности, высшего идеала. Поэтому некоторые пытаются найти «крепкий берег» вне отечества, и не находят, исступленно кидаясь в крайности:

«И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в Бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! Отчего это, отчего разом такое исступление? ….Оттого, что он отечество нашел, которое здесь просмотрел… из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали!» [5]

Русские никогда не отворачивались от Запада, который видит в нас лишь варваров и ждет насилия, поскольку судит по себе:

«Они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе, без варварства». [6]

Федор Михайлович подмечает важную черту русского человека, которую он назвал духовной жаждой, порой принимающей причудливые формы, переходя даже в атеизм:

«Не из одного ведь тщеславия, не всё ведь от одних скверных тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной…. Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче, чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда!» [7]

«Откройте русскому человеку русский Свет, дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть, одною только русскою мыслью, русским Богом и Христом, и увидите, какой исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий вырастет пред изумленным миром». [8]

Какие удивительные слова о русской исторической судьбе, поиске правды, который может привести русского человека как к богоборческому атеизму, так и к святости.

В письме цесаревичу Александру (10.02.1873 г.) по поводу романа «Бесы» Достоевский написал:

«…ибо, раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так „высокомерны“ в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него каждая хоть один луч света, что оставались сами гордо и неуклонно всегда и высокомерно самостоятельными». [9]

Здесь прозвучала важная мысль: нация, желающая сказать свое слово миру, – сделать самобытный вклад «для пользы всего человечества», – должна ощущать «собственное мировое значение».

По мысли писателя, следуя в фарватере Европы, и не имея идейной дерзости (веры в собственное мировое значение), мы рискуем потерять себя, не дав миру чего-то важного, не раскрыв «свои великие силы». А значит важно сохранить свою самобытность, иметь дерзновение, и веру в собственное мировое значение. И все это нужно не для эгоистического самолюбования, но для того, чтобы привнести нечто новое («хоть бы даже некий лучик света»).

Итак, появляются общие контуры русской идеи, которая должна иметь мировое значение и иметь целью пользу всего человечества!

Много раз Достоевский говорит, что Россия может дать нечто важное миру. Прежде всего, потому, что русский народ сохранил потерянное западным миром: «нашего Христа». По мысли писателя, западная католическая церковь, исказив христово учение, направила западный мир по гибельному пути. И это путь, ни много ни мало, антихристианский.

В легенде о великом инквизиторе Достоевский полнее раскрыл эту мысль, показав, что католичество, а если смотреть более широко, весь западный мир, стремится к мировой власти, мировому господству.

Инквизитор говорит Христу, что на самом деле, они уже служат другому, и что у людей нужно отнять свободу ради их же счастья. Ибо свобода невыносима для слабого, порочного, бунтующего и неразумного человеческого существа.

Эта легенда стала удивительным пророчеством о том пути, по которому движется Запад. Падшее человеческое естество требует либо преображения (восхождения), либо тотального контроля. И великий инквизитор сообщает нам о своем выборе, а точнее, о своем глубоком убеждении, что свобода человеку не нужна вообще. Как говорит он Христу, человек сам откажется от нее ради хлеба, зрелищ, а также возможности предаваться греху! И эту возможность инквизитор обещает предоставлять в виде награды. Ибо человек слаб! И только так, по его мнению, можно сделать человека по-настоящему счастливым!

Что это как ни пророчество о настоящем? Будто газету читаешь, настолько написанное актуально сегодня!

«…лишь советы великого страшного духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, „недоделанные пробные существа, созданные в насмешку“. И <….> он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми». [10]