Александр Смирнов – Русская идея. Бороться с мировым злом (страница 11)

«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». (Иоанна 12:24).

Источники

[1] Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского том 13 Братья Карамазовы Том 1 СПб, 1904. С.117 https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003975967?page=124

[2] Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского том 14 Братья Карамазовы Том 2 СПб, 1904. С311 https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003975966?page=318

[3] Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского том 13 Братья Карамазовы Том 1 СПб, 1904. С.151 https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003975967?page=157

[4] Там же С.35

[5] Там же С.321

[6] Там же С.321

[7] Там же С.322

[8] Там же С. 30

[9] Там же С.69

[10] Там же С.72

[11] Там же С.73

[12] Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского том 14 Братья Карамазовы Том 2 СПб, 1904. С. 469 https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003975966?page=476

[13] Там же С.470

[14] Там же С.470–471

[15] Там же С.471

[16] Там же С. 471–472

[17] Полное собрание сочинения Ф. М. Достоевского издание шестое, Том 12 Дневник писателя за 1877, 1880–81 гг СПб, 1906 С. 21–23 https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003975968?page=25

1.4. Владимир Соловьев – предвестник революции

Философ и писатель Владимир Соловьев (1853–1900 гг.) был современником Достоевского. Более того, они были дружны, вместе посещали Оптину пустынь. Соловьев, если можно так сказать, принял эстафету и продолжил дело поиска русской идеи. Впрочем, это была лишь одна из тем, интересовавших его.

В 1888 году он публикует во Франции статью «Русская идея» и, что примечательно, на французском языке.

Как и Достоевский, Владимир Соловьев идеалом будущего считает всемирное единение народов, первым шагом на пути к которому, по его мнению, должно стать единение христианских церквей.

Владимир Соловьев призвал отказаться от православия, от национальной самобытности. Посредством этого, якобы, русский народ послужит благу всего человечества.

Безусловно, Достоевский, будь он жив, не согласился бы с ним, поскольку считал католичество духовно мертвым и даже антихристианским.

Соловьеву принадлежат известные строки:

«Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». [1]

Красивые слова, но не более того. Мы можем узнать, что думает нация о себе, но как узнать мысль Бога о ней? И хочет ли Бог, чтобы русский народ отбросил православие и принял католичество? Почему не наоборот? Философ не понимал, что он предлагает духовное самоубийство? Ведь русский народ более тысячелетия существует в духовном поле православного христианства, связывает с ним свое историческое предназначение, а католичество считает ересью. Разве предлагаемые перемены – не есть именно духовное самоубийство? Может ли народ, если бы мы представили на минуту, что это произойдет, принять предложенную философом мысль, исполнить её и при этом остаться собой, остаться русским?

Как писал русский публицист, социолог, идеолог панславизма Николай Яковлевич Данилевский (1822–1885 гг.): отказаться от своего предназначения – значит превратиться в безжизненную массу, исторический хлам, лишенный смысла и значения.

Н.Я.Данилевский: «России, не исполнившей своего предназначения и тем самым потерявшей причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею, – ничего не останется, как бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения, или образовать безжизненную массу, так сказать, неодухотворенное тело, и в лучшем случае также распуститься в этнографический материал для новых неведомых исторических комбинаций, даже не оставив после себя живого следа». [2]

Но давайте постараемся понять Соловьева. Может быть, он в самом деле считал, что, отказавшись от православия, русский народ исполнит какую-то важную для человечества миссию?

Соловьев, так же как и другие мыслители XIX в., стремится отыскать тот самый «смысл существования России во всемирной истории», русскую идею, предназначение русского народа. Правда, в итоге предлагает очень странный рецепт и, по сути, экзистенциальное самоубийство: пожертвовать своей самобытностью, пожертвовать собой ради великой цели – единения человечества.

В то время как Достоевский, также считавший единение человечества высшей целью, говорил о необходимости сохранения самобытности каждого народа, поскольку сохраняемая уникальность каждого станет богатством всех.

Ф. М. Достоевский: «Ибо, раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли в восторге от собственного унижения нашего непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении как нации никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так „высокомерны“ в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него каждая хоть один луч света, что оставались сами гордо и неуклонно всегда и высокомерно самостоятельными». [3]

Владимир Соловьев настаивает на том, что без отказа от русской Церкви мы-де даже не должны называться христианами, поскольку русская православная Церковь – проявление национализма.

В. С. Соловьев: «Но истины боятся, потому что она кафолична, то есть вселенская. Во что бы то ни стало хотят иметь свою особую религию, русскую веру, императорскую Церковь. Она не является ценной сама по себе, за нее держатся как за атрибут и санкцию исключительного национализма. Но не желающие пожертвовать своим национальным эгоизмом вселенской истине не могут и не должны называться христианами». [4]

Ошибка философа

А ведь философ последователен в своих рассуждениях. Ведь если всеобщее единение является русской идеей, то предлагаемый философом шаг выглядит логичным. Действительно, разве народ не должен стремиться к реализации своего предназначения, к достижению того, что он считает идеальным и правильным?

Однако в случае реализации этого сценария появляется вероятность того, что Россия просто исчезнет или, как говорит Данилевский, превратится «в безжизненную массу, исторический хлам, лишенный смысла и значения». Ведь эта «операция» потребует редактирования русского «социокультурного кода».

И тут можно предположить, что либо:

1) всеобщее единение народов не является русской идеей;

2) либо Соловьев подсознательно находит небытие более привлекательным;

3) либо у философа были иные мотивы.

Могу предположить, что все предположения верны:

– Русская идея заключается в другом (тут мы забегаем немного вперед);

– Соловьев поддался всеобщему духу уныния, царившему в русском обществе, и, не находя выхода, предлагает заведомо самоубийственный путь;

– Возможно, и то, что автор попросту оригинальничает, рассчитывая на одобрение западного читателя.

Стокгольмский синдром

Вернемся к судьбоносным событиям 1877–1878 годов, рассмотренным нами ранее (в главе 1.2). Соловьев, как и многие патриоты, воодушевился началом освободительной войны. Он даже отправился на войну в качестве корреспондента, приобретя револьвер, которым, правда, ни разу не воспользовался.

О его патриотическом подъеме свидетельствует написанная в это время статья «Три силы», где он рассматривает мусульманский восток, западную цивилизацию и славянский мир. Из которых, по мысли философа, только славянство (русский народ как самый многочисленный его представитель) всё еще сохраняет жизненную силу. В 1877 году Соловьев пишет, что именно эта сила будет определять судьбы мира в будущем.

В. С. Соловьев (1877): «Между тем две первые силы совершили круг своего проявления и привели народы, им подвластные, к духовной смерти и разложению. Итак, повторяю, или это есть конец истории, или неизбежное обнаружение третьей всецелой силы, единственным носителем которой может быть только Славянство и народ русский». [5]

Охваченный ожиданием неясного выхода из духовного и идейного тупика, Соловьев писал о близости часа обнаружения Россией своего предназначения, «религиозного в высшем смысле этого слова».

В. С. Соловьев (1877): «Великое историческое призвание России, от которого только получают значение и её ближайшие задачи, есть призвание религиозное в высшем смысле этого слова… Когда наступит час обнаружения для России её исторического призвания, никто не может сказать, но всё показывает, что час этот близок». [6]

И вот в 1888 году, пережив ужас, позор и разочарование вместе со всем русским народом, Соловьев пишет совсем, кажется, противоположное:

В. С. Соловьев (1888): «Ну не освобождение же народов, которые только и ждут времени, чтобы сцепиться между собой, – великая цель России! И не нам владеть Вторым Римом!»

«Нашим национальным делом, если их (лжепатриотов) послушать, является …добить издыхающую Оттоманскую империю… поместив на месте этих двух держав кучу маленьких независимых национальных королевств, которые только и ждут этого торжественного часа своего окончательного освобождения, чтобы броситься друг на друга <….> Но, скажут нам, не в этом дело: истинная цель нашей национальной политики – это Константинополь. По-видимому, греков уже перестали принимать в расчет, а ведь у них есть тоже своя „великая идея“ панэллинизма. Но самое важное было бы знать, с чем, во имя чего можем мы вступить в Константинополь? Что можем мы принести туда, кроме языческой идеи абсолютного государства, принципов цезарепапизма, заимствованных нами у греков и уже погубивших Византию? <….> Нет! Не этой России, какой мы ее видим теперь, России, изменившей лучшим своим воспоминаниям, урокам Владимира и Петра Великого, России, одержимой слепым национализмом и необузданным обскурантизмом, не ей овладеть когда-либо вторым Римом и положить конец роковому восточному вопросу». [7]