Александр Сластин – Николай Пржевальский – военный разведчик в Большой азиатской игре (страница 69)

Давая совет по приобретению верблюдов, Петровский сообщает о дороговизне верблюдов в Кашгарии, поэтому советует заняться покупкой их в Аулие-Ата, Чимкенте, Ташкенте, где они дешевле и перегнать за Тянь-Шань.

Н.М. Пржевальскому. Кашгар. 9 сентября 1888 г. [678]

Используя своё влиянием в «закулисных кругах» для отстранения от дел «неудобных экспедиции чиновников», Петровский с радостью докладывает: «Полагаю, что путешествовать Вам будет полегче прежнего. Вообще, постараюсь подготовить для Вас всё, что будет в моей возможности, и, может быть, если Вы сами не завернёте в Кашгар, – выеду повидаться с Вами на пересёк Вашего пути (к Маралбаши?)», – (расстояние от Кашгара до этого населённого пункта около 300 км. Прим. моё). В Караколе теперь отличный, распорядительный уездный начальник – Игумнов. Значит, тут Вам будет некая помощь.

Далее он сообщает Пржевальскому, что намеревался помочь афганскому восстанию, чтобы направить его результаты в полезное для России русло. В то время афганские религиозные лидеры племён находились в оппозиции к центральной власти. Одним из вождей протекавшего гильзайского восстания на территории Афганистана был мулла Абдул Карим [679]. По всей видимости, Петровский и имел его ввиду.

Но «Главный штаб и (кажется) Государь тоже изъявил согласие, но Розенбах оказался против» – сожалел консул. – Если это так, то, вероятно, он будет с Вами о том беседовать, продолжал он. Уверьте его, что ему, военному человеку, не следует говорить такие глупости: к афганскому вопросу нам нельзя относиться безучастно и представлять его решать Англии без нашего участия. Это – не понимать всей нашей политики в Средней Азии», – делает он вывод.

Н.М. Пржевальскому. Кашгар. 15 сентября 1888 г. [680]

В этом письме Петровский сообщает, что паспорта для участников экспедиции, которые должны прислать ему из Цзунлиямыня [681], – до сих пор не получил. Как получит, то сразу же сообщит Пржевальскому в Каракол.

Чтобы облегчить миссию Пржевальского в Лхасе, консул разыскал у себя католического миссионера, пастора Гейнрикса, который утверждал, что в Тибете в то время находились его знакомые коллеги. Поэтому, возникла мысль: составить документ, предназначенный для придания дополнительного веса начальнику экспедиции. Документ, адресованный миссионерам в Тибете, мог быть оформлен в виде рекомендательного письма к ним, где уведомлялось о том, что генерал Российской империи, от лица своего правительства, имеет намерение встретиться и обсудить некоторые вопросы с просьбой о помощи их в организации визита к Далай Ламе. Единственно в чём сомневался Петровский, так это в «преувеличении Гейнриксом его возможностей и связей». Судя по трудностям того времени проникновения европейцев в Лхассу, Петровскому можно верить.

В последних строчках письма, которые связывали Николая Фёдоровича с путешественникомПржевальским, прослеживается всё та же забота об успехе общего дела, которому служили эти два человека-государственника, и искреннем желании с живого общения, несмотря на расстояния и природные преграды: «Из Каракола Вы дайте мне (и не раз) о себе весть», – просил он. «Искренно преданный, Н. Петровский».

Это было последнее письмо, адресованное Н.М.Пржевальскому накануне ухода из жизни великого путешественника. Чуть больше чем через месяц его не станет.

Хотелось бы упомянуть о переписке Николая Михайловича с ещё одним военным разведчиком ГШ генералом М.И.Венюковым, который вынужденно покинул свою Родину, и честно служил ей за рубежом. Оттуда Михаил Иванович постоянно поддерживал связь с Пржевальским и, как сегодня говорят, старался быть «агентом влияния» России за рубежом.

19 (31) августа 1888 г. перед отъездом из Парижа на Пиренейский перешеек М. И. Венюков писал: «Глубокоуважаемый Николай Михайлович, Ваше письмо от 15 (27) застало меня с чемоданом в руках, укладывающимся на прогулку в Пиренеях. И так мы на днях будем приблизительно под одинаковыми широтами 42–43°. Нужно ли говорить, что умственно я буду все время смотреть прямо на восток и желать Вам всякого успеха в Вашем благом начинании? Замечу, что я здесь буду не один; г. Дютрель-де Рэнс, (французский географ и путешественник, погибший в Тибете в 1894 году, – прим. автора), один из серьёзнейших географов Франции, будет также следить внимательно за известиями, русскими и английскими, о Ваших перемещениях в Тибет, который он настойчиво изучает. Он просит меня обратить Ваше внимание на дорогу, которою некогда ходили калмыки в Лхассу, через Хотан, но я думаю, что Вы и без него этим интересуетесь.

Далее он информирует Пржевальского, что «как только здесь получится карта путешествия Юнгкус-байда из Яркента в Индию через Мустаг, то я вышлю ее в Кашгар, г. Громбчевскому, которому обязан и который, вероятно, не откажет сообщить ее Вам для просмотра. Может быть, там найдётся что-нибудь интересное и для Вас.

Очень жаль, что англичане запретили продажу 1-го издания карты Уокера; (вероятно, ввиду интереса для разведки конкурентов. Прим моё) – там, вероятно немало вещей, способных интересовать Вас, например, результаты поездок Иланиеса, Локгарта и других британских агентов, изучавших в последние годы Бахтистан и западный Тибет.

Соображая вероятную быстроту Ваших переездов, отправляю это письмо на Маргелан в Кашгар. Там, вероятно, Вы и встретите Громбчевского, если только он уже не вернулся в Фергану. Туда же, быть может, адресую я Вам и известия о том, как будет принята Ваша книга здесь.

В Географическом обществе теперь вакансии, в Академии наук тоже заседания почти пусты, но недели через три в последней станет люднее, и тогда я, по возвращении домой, постараюсь завербовать какого-нибудь знакомого академика, чтобы он принял на себя доклад о Вашей книге учёному синклиту.

Я очень жалею, что не знаком лично с Вашими почтенными спутниками, гр. Роборовским и Козловым, но позвольте просить Вас передать им самое искреннее пожелание всяких успехов и новой славы. Ещё раз будьте благополучны и по-прежнему во всем удачны, несмотря на то, что англичане за Вами собираются иметь глаза и глаза. Душевно преданный Вам».

Глава XII

Прибытие в Петербург. Подготовка к пятому, – последнему путешествию

Признательность учёного мира. Организация выставки коллекций. Проект пятого путешествия. Внезапная смерть от болезни

В начале ноября 1886 г. Пржевальский прибыл в Петербург, где для него началась прежняя суетливая жизнь среди непрекращающихся оваций и торжеств. 2 декабря Пржевальский окончил обработку собранного материала и подарил музею Академии Наук свою орнитологическую коллекцию, а уже 29 декабря его пригласили на годовое торжественное собрание членов Академии Наук [682]. На собрании секретарь Академии К. С. Веселовский произнёс блестящую речь:

«Пржевальскому приходилось преодолевать такие опасные преграды как невежество, подозрительность и враждебность туземцев, а невежество есть также сила и даже очень большая, часто неодолимая. Были минуты и не раз, когда при столкновении с этою силой, одна смелость путешественника спасала его от верной смерти, и я уверен, что, богатырски отстаивая себя в этих случаях, он не столько думал о спасении себя самого, сколько о сохранности тех научных сокровищ, которых он был в то время носителем».

Речь произвела на Николая Михайловича необыкновенно сильное впечатление, и он долгое время после этого находился в крайне возбуждённом состоянии.

«Вот прекрасный некролог для меня и готов, – повторял он, – теперь знаю, что скажут после моей смерти».

В начале января 1887 года в Петербурге Николай Михайлович получил известие об избрании его почётным членом Франкфуртского и Голландского географических обществ. Между тем готовилось новое торжество – выставка всех его зоологических коллекций, организация которой, потребовало массу времени, так что открытие её состоялось только 2 февраля 1887 г. На открытии, выставку посетил император Александр III с супругой, наследник цесаревич Николай, Великие князья Георгий и Владимир Александровичи.

4-го марта Николай Михайлович уехал к себе в Слободу и c 9 числа засел за описание путешествия. С этого времени он работал очень кропотливо, а в промежутках между делом, занимался хозяйством, устройством усадьбы и постройкой дома.

Летом 1887 года дом был уже окончен в черновом варианте, и Николай Михайлович не щадил денег для создания обстановки по своему вкусу. На участке в саду был выстроен маленький домик, состоявший из трёх небольших комнат, где Николай Михайлович работал и проводил большую часть времени, и нередко и по целым дням не выходил из этого помещения.

Описание четвёртого путешествия было ещё не завершено, а Пржевальский уже мечтал о новых странствиях и с тоской видел, что «блаженная минута» может наступить лишь по окончании работы, которую он потому и торопился довести до конца. При этом он говорил своим друзьям, «что он только телом в Европе, а духом постоянно витает в Азии».

«Как вы думаете», – спрашивал он Н.Ф.Петровского в письме 8 апреля 1887 г. – можно ли без приключений пройти через Кашгар, Яркенд, в Хотан и Лоб-нор, а оттуда в Тибет, отрядом человек в тридцать? По-моему, китайцы нарочно вызовут столкновение, чтобы затормозить путь в Тибет. Положим, 30 молодцов достаточно, чтобы разнести несколько тысяч китайцев, но цель то путешествия – посещение Тибета – не будет достигнута. А в Лхассу дойти можно, только, конечно, силою, для этого именно нужно человек 30 отчаянных. Думаю, – писал Николай Михайлович в ноябре И.Фатееву, – ещё раз сходить в Тибет, посмотреть теперь Далай-ламу. Нужно 20–30 стрелков и головою ручаюсь, что буду в Лхассе» [683].