Александр Сластин – Николай Пржевальский – военный разведчик в Большой азиатской игре (страница 30)

«Я признавал необходимым, – писал Тихменев Пржевальскому, – напечатать заявление со своей стороны, дабы предупредить, что, если они (члены Сибирского отдела Географического общества), пользуясь вашим отсутствием на три года и невозможностью отвечать, вздумают писать что-нибудь против вас, то придётся уже иметь дело со мной. Я дал себе слово, что если они хоть пискнут ещё, то я их разберу по косточкам».

В этом письме Тихменева содержится намёк на дальнейшую травлю, которой подвергли Пржевальского иркутские власти, пытавшиеся организовать в печати поход против его книги [426].

Глава III

Первое (Центрально-азиатское) путешествие Н.М. Пржевальского и первые плоды разведки в Центральной Азии

Столкновение политических интересов в регионе. Причины организации военно-научной экспедиции в Центральную Азию

В древности по территории Цинской империи было образовано наместничество, получившее название «Синьцзян», где проживало индоевропейское (индоиранское) население. По ней проходил транс-евразийский Великий шёлковый путь, связывающий торговые центры Китая и Центральной Азии не только с азиатскими странами и народами, но и с Европой. В начале новой эры караванные пути, проложенные местными жителями в пустынях Центральной Азии от оазиса к оазису, проходы через горные перевалы, становились настолько заманчивыми стратегическими объектами, что по значимости их совокупность (особенно район Хэси – горный проход, соединяющий Синьцзян-Уйгурский автономный район (СУАР) Китая с её центральными провинциями) можно сравнить с проливами Босфор и Дарданеллы. Имевший доступ на земли современного СУАР располагал для торговли выходами и на запад, и на юг (в Индию), и на восток (к Китаю), в свою очередь, получая оттуда товары и имея возможность передавать множественные культурные и конфессиональные влияния [427].

В 1867 году три восточно-туркестанские ханства объединились в единое феодально-теократическое мусульманское государство, возглавленное наследником бывших правителей Кашгарии – ходжей – Бузрук-хан. В том же году власть в кашгарском государстве Йэттишаар (Семиградье) перешла в руки одного из полководцев Бузрук – хана, выходца из Коканда – Якуб-бека [428].

Подобно русским политикам, англичане рассматривали Синьцзян и, в особенности, Восточный Туркестан, как выгодный рынок сбыта английских товаров. Но если для России Синьцзян играл лишь роль транзитного пункта, через который русские купцы попадали со своим товаром с собственно Китай, то для Англии это был полустанок на пути к среднеазиатским владениям России и Казахстану.

В 1869 г. английские власти предложили русскому правительству признать уйгурское государство Йэттишаар суверенным и независимым от Китая. Однако это предложение было отвергнуто в Петербурге «как по причине неуверенности в прочности его власти, так и по причине непризнания его Китаем» [429]. Россия не хотела обострять свои отношения со своим соседом Китаем. Но наиболее горячие головы в Китае уверяли свою власть, что если Китай не займёт «сильную позицию» и не возвратит Синьцзян, то им «овладеют русские», после чего они «двинутся» на Монголию и, далее, на Маньчжурию [430]. Тем временем, к 1870 г. позиция невмешательства в кризис была преодолена.

Чувствуя за собой поддержку Англии, Якуб-бек стал претендовать на территорию Нарынского края (территория современной центральной части Киргизии), принадлежавшего России с 1860 г. по Пекинскому договору, а на северо-западных границах Йэттишаара с Кокандским ханством занял ряд крепостей, аннексировав часть его земель [431]. Тем не менее, несмотря на близкое к взрывоопасному состояние дел в Синьцзяне, 19 ноября 1870 г. военный министр Милютин направляет командующему фон Кауфману предписание о запрете выступать на Кульджу и Илийскую долину.

В конце ноября 1870 г. из русского штаба в Верном в Кульджу была направлена дипломатическая миссия во главе с капитаном А. В. Каульбарсом, которая не достигла цели. Перспектива того, что Якуб-бек завладеет всей территорией Джунгарии и, главное, Илийским краем, становилась основной причиной сомнения русских дипломатов в безопасности границ и сохранности торговых связей с Китаем.

Цинские власти понимали, что военная помощь России была бы в минимальной степени предпринята ради интересов Китая. Поэтому, когда русское правительство пыталось окончательно выяснить, желательно ли для Цинов восстановление их власти в Синьцзяне с помощью русских штыков, пекинские власти теперь не спешили с положительным ответом. В письме А. М. Горчакову Кауфман указывал, что «настоящее положение дел на границе уже нетерпимо… Мы же должны теперь, как для пользы наших среднеазиатских владений, так и, в особенности, для восстановления упавшей торговли нашей с Западным Китаем, помочь Китаю».

Резкий перелом во взглядах высших царских сановников России на жизнеспособность цинской администрации в Синьцзяне произошёл зимой 1870-71 гг. До конца 70-го года в дипломатических кругах России (Влангали, Стремоухов, Горчаков) полагали, что восстания в северо-западном Китае носят временный характер и неизбежно будут подавлены при возвращении этих территорий под контроль Цинской империи. Совещание осени 1870 г., которое возглавлял военный министр, согласилось с советником МИД Ф.Р. Остен-Сакеном в том, что было бы «не политично отступать ныне от традиционной внешней политики» по отношению к «сильному и долговечному соседу» [432].

Как оценил эти шаги русский военный историк М.А. Терентьев:

«Результатами восстания, по отношению к нам, были: 1) уничтожение наших консульств и факторий в Кульдже и Чугучаке; 2) совершенное прекращение торговли, обороты которой достигли, было значительного развития; 3) наплыв разорённых и ограбленных эмигрантов в наши пределы и 4) постоянные беспорядки на границе, вторжения в наши пределы и нападения на наших подданных. Таким образом, наше невмешательство, погубив дело Китая в Джунгарии и Кашгарии, погубило и нашу собственную торговлю в этих странах и, сверх того, содействовало к образованию в соседстве беспокойного и фанатичного мусульманского государства, во всяком случае, менее для нас удобного, чем спокойный и, в конце концов, все-таки уступчивый Китай [433].

Однако правительство России считало, что поддержка военными средствами маньчжур, выступивших против мусульман, вызвало бы «огонь на себя». Это могло бы, по их мнению, привести к восстанию подвластных России мусульман и создать угрозу самому господству России в этой части Центральной Азии[434].

Петербургу необходимо было знать мощь и силу мусульманского движения в Западном Китае. Важна была и реакция Китая на военные действия в Кашгарии, а также степень подготовки Армии соседнего государства. Для этого требовались глаза и уши политиков, принимающих решение – разведка.

Отчёт о проделанной работе и планы на следующую экспедицию

В январе 1870 года Николай Михайлович прибыл в Петербург. Едва высохли чернила отчётов о проделанной работе, об экспедиции по Уссурийскому краю в ИРГО, и завершились письменные доклады Главному штабу Русской императорской армии, Пржевальский выстраивал новые планы путешествий в Азию. Он добивался получить разрешение командования об отправке его во главе экспедиции для исследования неизвестных районов Китая.

В марте того же года Пржевальский провёл четыре встречи с докладами в ИРГО, где подробно осветил природу Уссурийского края, его флору, фауну, а также жизнь местного населения и поселенцев. Там же он высказывал свои соображения по его колонизации. Академия Наук отнеслась к его коллекциям и трудам с большим уважением и признательностью [435]. Но офицер, понимая масштаб своего научного потенциала, сразу же обратился к Обществу с просьбой о ходатайстве перед начальством отправиться в северные районы Китая для изучения земель верхнего течения реки Хуан-Хэ в земли Ордосов [436] и к озеру Куку-Hop. Эти места были фактически белыми пятнами на картах мира.

Перед этим возникла объективная необходимость съездить в Польшу, причин в этом было несколько. Своего спутника по Уссурийскому путешествию – Ягунова, Пржевальский определил в Варшавское юнкерское училище. Ему хотелось вырастить в своей среде опытного и надёжного коллегу по работе, а без прохождения военной службы это было бы невозможно, – так он считал. Ранее, в письме к преподавателю юнкерского училища, своему приятелю Фатееву Николай Михайлович рекомендовал Ягунова «как прекрасного, доброго, честного и усердного молодого человека, который со временем будет, вероятно, одним из лучших ваших учеников.

Фото сделано перед I экспедицией. Слева-направо: штабс-капитан Н. М. Пржевальский, Н.Я.Ягунов – товарищ по Уссурийскому путешествию и поручик М.А. Пыльцов. Варшава

Ягунов блестяще окончил училище и служил в Кексгольмском гренадерском Императора Австрийского полку офицером. Второй причиной явилось то, что вместо него Пржевальскому необходимо было выбрать нового спутника в экспедицию. Он нуждался в коллеге – военном, который помогал бы ему в метеорологических наблюдениях, препарировании животных, сушении растений и других работах. Обойтись без такого спутника Пржевальский считал невозможным также и по другой важной причине.